Праксис
Шрифт:
— А я почему об этом не слышала? — удивилась Сула. Обычно подобные новости распространялись с ураганной скоростью.
— Они же об этом молчат, — мелодично протрещал крей, пожалуй, слишком радостно для такой темы.
— Такие громкие новости тут же разлетаются по всему городу.
Крей подвинулся поближе. Сула всем телом почувствовала идущую от него инфразвуковую волну.
— Еще разлетятся, любопытная терранка. Это случилось только утром. Я сам слышал выстрелы.
Слышал, но не видел. Креи близоруки, и он все равно ничего
Старая Треть была далеко, на другом конце города, но по скоростному шоссе с ограниченным въездом на дорогу ушло меньше часа. Уже в окрестностях стены были выщерблены пулями, окна разбиты, а на тротуарах растеклись лужи крови. Сула решила, что дальше ехать не стоит.
Подробности она узнала позже, просматривая свидетельства о смерти в базе Управления госрегистрации. Убитая наксидка оказалась санитарным работником, закончившим свою смену не в том районе. Полиция расстреляла не сотни, а около шестидесяти жителей.
А потом наксиды направились в местную больницу и расстреляли всех в отделении скорой помощи, приняв за аксиому, что там сидели те, кого ранили во время только что прошедшего рейда. Не повезло сломавшим ногу именно в этот день. Еще тридцать восемь трупов.
В следующем выпуске "Сопротивления" публиковался частичный список жертв: перечислять всех было нельзя, потому что стало бы понятно, что у лоялистов доступ к базе данных. Сула не скупилась на трагические подробности, описывая мать, прикрывшую грудью своих детей, но погибшую вместе с ними, рассерженного торговца, пытающегося отогнать полицейских метлой и павшего под их пулями, кровавые отпечатки на стенах тупика, в который наксиды загнали обезумевших от страха торминелов.
Сула понимала, что кривит душой. Но всё равно эти трогательные сцены не шли ни в какое сравнение с ужасом произошедшего. С беспомощностью и паникой жертв, треском автоматов, стонами умирающих и криками раненых…
Она помнила, как это было на шоссе Акстатл. Ее выдумка меркла по сравнению с реальными воспоминаниями.
"Умрут, так умрут. Душевная теплота мне не положена", — думала она.
Она написала в "Сопротивлении", что наксиды, как обычно, не смогли найти настоящих нападавших и расстреляли всех попавшихся под руку. И добавила:
"Торминелы ошиблись, убив не того наксида. Нужно совсем не уметь считать, чтобы подумать, что гибель одного санитарного работника стоит еще ста смертей.
Граждане, в следующий раз выбирайте чиновника, полицейского, надзирателя, инспектора, бригадира или судью. И позаботьтесь, чтобы тело не нашли".
Два дня спустя пенсионерка-торминелка взорвалась в собственной квартире, пытаясь изготовить бомбу. По всей видимости, зажигательную, так как сгорело полдома.
Наксиды нашли ее детей и расстреляли их.
Пока Сула искала подробности происшествия в базе Управления, выяснилось, что другим взрывом, приписанным "анархистам и саботажникам", убило
В следующем выпуске "Сопротивления" торминелку объявили истинной лоялисткой, пытавшейся отомстить за убийства в Старой Трети, а про чиновника написали, что его осудил Тайный трибунал, а приговор исполнили члены группы Октавиуса Хонга, входящей в Повстанческую лоялистскую армию.
В отместку был расстрелян сто один заложник; наксиды, как обычно, предпочитали простые числа. Сула сразу обратила внимание, что наксиды казнят в ответ не на само действие, а на его огласку. То есть они убивали заложников не потому, что им сопротивляются, а потому что стремились не потерять лицо. Этим можно воспользоваться.
Присмотревшись внимательнее к свидетельствам в базе, Сула обнаружила, что многие старики умирают при необычных обстоятельствах. Интересно, можно ли использовать и это, например, приписав естественные смерти действиям лоялистов, хотя что-то она расфантазировалась.
Воображение разыгралось не только у нее. В средствах массовой информации появилось сообщение об аресте и казни членов группы Октавиуса Хонга и их семей.
"Я же их выдумала!" — возмутилась Сула.
Но когда она зашла в базу Управления госрегистрации, там оказались настоящие свидетельства о смерти.
На улице парило после летнего ливня, из-под колес грузовика разлетались фонтаны брызг. Макнамара остановил машину рядом с кафе на Торговом проспекте и нажал на рычаг, открывая грузовой отсек. Задняя дверь поднялась, осыпав дождевыми каплями. Сула вышла, прищурилась от яркого солнца и вдохнула свежий воздух, наполненный запахом опавших во время грозы цветков аммата.
— Пахнет деньгами, — сказала она Спенс.
Курносый носик Шоны втянул воздух.
— Хорошо бы.
Внутри Сула забрала деньги у хозяина кафе, худого унылого терранца в белоснежном накрахмаленном фартуке, и дала знак Макнамаре заносить герметично упакованную коробку харзапидского кофе и положить ее у бара.
— Спасибо, — сказал хозяин и недовольно посмотрел на мокрые следы Гэвина, оставленные на блестящем кафельном полу. — Кстати, тут с вами хотели поговорить.
Сула заметила, как двое мужчин встали из-за мраморного столика.
— Хороший кофе, — сказал первый, и Сула сразу почувствовала неладное. Громила был одет в цветастый пиджак и брюки-клеш, натянутые чуть ли не до подмышек и почти скрывающие тяжелые ботинки. Его толстая серебряная цепь с таким же браслетом переливались искусственными рубинами.
— Очень хороший кофе, — поддакнул его спутник, чья безупречно уложенная прическа напоминала петушиный гребень. Он был меньше, с бочкообразной грудью и мускулистыми руками культуриста.
— Вопрос в том, есть ли у вас разрешение им торговать? — продолжил первый.