Познай себя
Шрифт:
Опять страшок, нет уже страх. Оказывается, это правда...
– Я... честно... не знаю. Так сразу...
– Как хотите. Мне-то лишь бы вечер убить.
Борис Николаевич вспомнил о духоте пустого дома, о древнем фильме по телевизору, выдохнул из себя страх и махнул рукой:
– А, где наша не пропадала! Только давайте уж познакомимся. Борис Николаевич.
– Владимир Аркадьич, - отозвался тот, и какая-то горькая насмешка мелькнула в его глазах.
В институт - громадный аквариум на Пушкинской - их пропустили молча. Видно было, что вахтер знает
– Как же у вас без пропусков?
– спросил он, невольно понизив голос.
– А что нам пропуска?
– с своей нерадостной усмешкой отозвался Владимир Аркадьевич.
– Тут человека и так видно. Ну, вот вам и наши хоромы, заходите, милости просим.
Если Борис Николаевич и ждал чего-то необыкновенного, то ожидания его оправдались с лихвой. Они прошли через две комнаты, набитые такой внушительной аппаратурой, что он и дышать боялся; только в третьей, на дверях которой красовалась невразумительная табличка "В. А. Кибур. Центральный" осмелился наконец, перевести дух.
Здесь хитроумных ящиков с кнопочками, клавишами и экранами тоже хватало, но они были как-то растыканы по углам, а посередине ни к селу, ни к городу торчали два высоких кресла на манер самолетных.
– Ну что, - небрежно махнул на одно из них Владимир Аркадьевич, - не передумали, так садитесь.
– А почему... в кресло почему?
– А больше некуда.
Действительно, - некуда. Борис Николаевич осторожно сел.
– Да вы не бойтесь, - проворчал Владимир Аркадьевич, возясь у шкафчика в углу.
– Не кусается. Вот берите-ка, пейте.
– Что это?
– Не яд, гарантирую. Напряжение надо снять. Ну?
Борис Николаевич задержал дыхание и проглотил горькую жидкость. Снова страх: зачем я это делаю? Не хочу! И непонятное упрямство: не испугаете! Вот возьму...
– А аппаратура у вас импортная, надо полагать?
– спросил Борис Николаевич. Хотел спросить, но вдруг оказалось, что язык ему не повинуется. Лицо Владимира Аркадьевича угрожающе надвинулось на него, угрюмым и насмешливым было это лицо, а в глазах непонятная тоска.
– Готов, надо полагать, - проворчал он, наклонившись. Борис Николаевич хотел возмутиться, но ничего не вышло: сидел, как тряпичная кукла, и даже моргнуть не мог.
– Значит, не боишься, говоришь? Правда тебе нужна? Получишь. Всю сколько есть... не отплюешься. Пара вариантов - и хватит. Все ясно. Еще мурло для статистики. А, один черт!
Этого Борис Николаевич уже не слышал. И, конечно, не чувствовал, как Владимир Аркадьевич ловко надел на него манжеты с пучками проводов, насажал на грудь датчиков и вытащил откуда-то из-за кресла тяжелый шлем. Рывком надвинул ему на голову, отошел к мерцающей красными огоньками панели, покосился через плечо и резко утопил клавишу.
...
– Привал, - сказал старшина, и Борис
– Притомился, Николаич?
– дружелюбно спросил старшина.
– Немного, - ответил он с благодарной улыбкой. Только Шелгунов и остался ему из прежней жизни - единственный уцелевший из их роты. То, довоенное, стало теперь таким далеким, таким ненастоящим, что как-то странно было о нем вспоминать. Валя, Сережа, новая квартира, которой он так радовался когда-то. Словно и не его была эта жизнь - придуманная или вычитанная где-то, - а его жизнь началась всего пять дней назад тем страшным - первым и последним - боем.
Он невольно втянул голову в плечи, спасаясь от застрявшего в ушах воя бомб. Бомбежка, а потом танки. И ночь, когда не стыдясь слез, он брел за Шелгуновым... куда-то... куда-нибудь...
Остальные уже потом прибились. Зина... Борис Николаевич повел взглядом и увидел, что Зина спит, уткнувшись лицом в колени. Выгоревшая гимнастерка плотно натянулась на лопатках, стриженые волосы свалялись и посерели от пыли.
Саня сидел рядом, преданно сторожа ее сон. Он был щупленький и конопатый, на полголовы ниже Зины, совсем мальчишка рядом с ней. И взгляд у него был детский - серьезный, неподвижный взгляд деревенского мальчика, и еще совсем мальчишеский, ломкий голос. Зину он знал три дня, а казалось - всю жизнь, и само собой разумелось, что он идет рядом с ней, тащит ее медицинскую сумку и покорно сносит ее грубоватые шутки.
Но тут - Борис Николаевич зябко повел плечами - раздался голос, который за эти три дня он успел возненавидеть:
– Че глядишь, Санька? Опять журавель на твою Зинку пялится!
– и замешкавшийся где-то Васька плюхнулся на землю рядом со старшиной.
Саня промолчал, Шелгунов покосился неодобрительно, а Борис Николаевич только вздохнул.
– Лафа Зинке! Какого хошь выбирай: хошь длинного, хошь короткого! Слышь, Зин, может на меня глянешь? Я те как раз впору!
– Тю, кобель, - отозвалась Зина, не поднимая головы.
– Дрючок добрячий тебе впору!
– А те чо, грамотный нужен? Чтоб по-ученому все разобъяснил?
– Разговорчики, Козин!
– сердито бросил старшина.
– Так я чо? Я шутю!
– Взгреть бы тебя за твои шуточки!
– сказала Зина, разогнулась, потерла лицо руками. Простое было у нее лицо: широкое, скуластое, с маленькими быстрыми глазами и большим ртом.
– Это кто же меня взгреет?
– спросил Васька задиристо.
– Журавель, твой, што ли?
"Господи, я-то причем?
– с тоской подумал Борис Николаевич.
– Ну чего он все ко мне цепляется?"