Поймать солнце
Шрифт:
В любом случае…
Я иду потому, что Макс оставил еще один стикер в одной из моих книг, когда заходил вчера после школы. Это уже стало чем-то вроде традиции. Прошла неделя с тех пор, как он появился у моего окна той ночью, окровавленный и разбитый, нуждающийся в побеге. Я до сих пор не знаю, почему он пришел ко мне, но, возможно, он чувствовал то же, что и я в тот день на озере. В тот день, когда мы запускали «блинчики» и чужеродный звук моего собственного смеха сливался с дуновением ветра.
Тот день, несомненно, был похож
Так что, возможно, я понимаю.
Книга, которую он оставил открытой для меня, была сборником стихов Т. С. Элиота под названием «Четыре квартета». Стихотворение называлось «Легкое головокружение», и следующий отрывок был подчеркнут:
«То, что мы называем началом, часто оказывается концом. А дойти до конца означает начать сначала. Конец — это отправная точка».
Эта цитата не имеет никакого отношения к «Осеннему балу», но что-то в ней заставило меня пересмотреть свои взгляды.
Я даже купила платье.
Сегодня после окончания занятий я поехала на велосипеде в город. Зашла в ближайший магазин и просмотрела ассортимент платьев, вооружившись беззаботностью и пятьюдесятью долларами, полученными от бабушки Ширли. Я сразу же заметила его, зажатое между двумя черными платьями на захламленной вешалке. Яркий оранжевый маяк. Огненный шар подростковых мечтаний.
Платье-футляр мандаринового цвета, ярко светилось среди моря унылых нейтральных оттенков.
Моя судьба была предрешена.
Я иду на дурацкие танцы.
Расстилаю новое платье на покрывале, разглаживаю складки и провожу кончиками пальцев по ярко-оранжевому переду. Это простое платье, без рукавов, с прямым декольте. Оно слегка облегает талию, а подол ниспадает чуть выше колен.
Когда я держу его перед собой и поворачиваюсь лицом к зеркалу, в дверь стучит мама.
— Элла?
— Входи.
Она открывает дверь и просовывает голову внутрь. Заметив, что я не дуюсь, а занимаюсь чем-то другим, она ахает и распахивает дверь шире.
— Дорогая, оно прекрасно. Ты выглядишь потрясающе.
Я корчу кислую мину. Потрясающе — такое странное слово.
— Хорошо, — отвечаю я, пожимая плечами, хотя улыбка дразнит мои губы.
— Это для «Осеннего бала»?
— Нет, для похорон. Кажется, я умерла и возродилась подростком, который посещает школьные танцы. — Я наклоняю голову и выпячиваю бедро, оценивая платье со всех сторон. — Мертвая я заслуживаю ярких проводов.
Мама никогда не ценила мой юмор. Она скрещивает руки на груди и прислоняется к дверному косяку. Ее каштановые волосы свежевыкрашены и волнами ниспадают на плечи. В них начали появляться серебристые вкрапления, которые чуть не привели ее к кризису среднего возраста в сорок пять лет. Наверное, самое время. К счастью, она работает в парикмахерской, так что теперь все в порядке с миром. Кризис отложен.
— Ты идешь с Максом? — интересуется
Инстинктивно я бросаю взгляд на свою кровать — ту самую, на которой на прошлой неделе заснула, прижавшись к его плечу, как будто это было обычным делом. Мои щеки заливает румянец, и я отворачиваюсь от испытующего взгляда матери, чтобы убрать платье.
— Нет, я пойду одна. Можешь подвезти меня завтра вечером?
— Конечно. Почему ты идешь одна?
— Потому что Макс попросил меня, а я отказалась. Теперь он идет с Либби. — В моем тоне нет укора. Ни капли раздражения.
— Хм, — хмыкает она в своей обычной маминой манере. — Он симпатичный.
Мое сердце слегка подпрыгивает.
— Обыкновенный. Что ты думаешь о молекулярной генетике? Мы как раз изучаем на биологии.
Она вздыхает.
— Я думаю, что ты унаследовала способность быстро менять тему разговора от своего отца… — Мама резко обрывает себя, когда я поворачиваю к ней голову. — Прости.
Я была бы лицемеркой, если бы попеняла ей за упоминание отца, учитывая, сколько раз имя Джоны срывалось с моих губ. Забавно, что два самых важных человека в нашей жизни превратились в убийц разговоров.
— Все в порядке.
— Вообще-то у меня есть кое-что для тебя. Это пришло по почте. — Выпрямившись в дверном проеме, мама достает из кармана своих черных брюк какой-то предмет. Конверты, сложенные пополам. — Вот.
Сначала я думаю, что это чеки от бабушки Ширли, ведь она единственная, кто присылает мне письма, и Господь знает, она не упустила бы возможность напомнить о пятидесяти баксах. Но когда подхожу ближе и смотрю на буквы, нацарапанные на лицевой стороне одного из них, почерк не совпадает. Совершенно.
У меня сводит желудок.
УЧРЕЖДЕНИЕ СТРОГОГО РЕЖИМА «РИВЕРБЕНД»
НЭШВИЛЛ, ТЕННЕССИ
Наши взгляды встречаются. Мои глаза расширяются, а мамины затуманиваются от слез. Моя рука дрожит, когда я тянусь к конвертам и пытаюсь обрести дар речи.
— Спасибо.
— Я не читала их. Просто хранила их некоторое время… Волновалась, как ты отреагируешь.
Я только киваю.
— Элла… я вижу прогресс за последние пару недель. — Сглотнув, она поднимает руку и крепко сжимает мое плечо. — Ты снова улыбаешься. Кажется, тебе стало лучше.
Я продолжаю бездумно кивать. Киваю, потому что если не сделаю что-нибудь, чтобы отвлечься, то разрыдаюсь и рухну к ее ногам. Я не хочу разражаться слезами. Не хочу падать. Плакать — это утомительно, а если я рухну, то сдеру кожу с коленей и пущу кровь. Я так устала от боли. Я собираю свежие раны так же часто, как новые книги.
Мама вытирает глаза и медленно отступает, следя за моим состоянием. Я киваю.
— Я здесь, если понадоблюсь, — говорит она. — Я буду на кухне.
Как только дверь спальни закрывается, я бросаюсь к своей кровати и вскрываю один из конвертов, обнаруживая внутри нацарапанную от руки записку.