Поймать лисицу
Шрифт:
— Мое крепче, — сказал кто-то из них, а другой тут же возразил:
— Нет, мое…
— Мое! — настаивал первый.
Второй не соглашался.
— Вот что, пусть они пободаются, — предложила Лена, — тогда и узнаем, чье крепче.
— Давай, — согласился брат.
— Это будут наши бычки. Твой пойдет с той стороны, а мой — с этой.
И Лена стала двигать своего «бычка» вдоль кровати, он же двинул ей навстречу своего.
— Му-у, му-у, — замычала она, чтобы напугать брата.
Влайко тоже замычал. Начали сближаться. Они то
Ах, как сладко было слышать плач брата, когда она увидела разбитое яйцо и желток, стекающий у него между пальцами.
— Вот тебе! — воскликнула она, — Будешь знать, как со мной тягаться!
Влайко так рыдал, что противно было смотреть. Его слезы раздражали ее. «Тоже мне, мужчина! Размазня!»
— Ничего, поори, — дразнила она его. — Поори, если тебе так легче.
Сама она ни за что бы не заплакала, хоть режь ее. Пусть попробуют, если не верят.
Вот тут-то и была нанесена ей обида, которую невозможно ни забыть, ни простить.
На крик Влайко прибежал отец и накинулся на нее:
— Ты разбила яйцо?
— Нет, он сам! — не задумываясь, ответила Лена.
— Да, это она! — сквозь слезы пробормотал Влайко.
— Ну а если и я? — с вызовом сказала она.
— А где твое яйцо? — спросил отец и двинулся к ней.
Лена вывернулась, зажав яйцо в кулаке.
— Это не я разбила, он сам!
— Сам он не мог этого сделать, — сказал отец и снова шагнул к ней. — Где твое яйцо?
Ну что ж… Вот оно, но она его не отдаст. Она отступила еще на шаг.
— Это ты разбила! — захныкал Влайко и еще сильнее расплакался.
— Ну, если я… — Она повернулась, глядя на него с ненавистью. — Я просто умнее и сильнее тебя. А тебе завидно!..
— Да-а, — протянул Влайко сквозь слезы.
И тут снова вмешался отец. «Почему он это сделал?» — спрашивала себя Лена. И до сих пор продолжает удивляться: почему? Почему они оба выступили против нее? И это отец, которого она так любила! Ее справедливый отец так несправедливо с ней обошелся… Почему?
— Лена, ты ведь старшая сестра, отдай ему яйцо, — мягко сказал отец, и Лена заколебалась.
— А мне оно тоже нравится, — отрезала она, чувствуя, как яйцо в ее руке становится еще прекраснее.
— Лена, ты хорошая, добрая девочка, отдай ему, он же больной, — уговаривал отец, и она чуть было не уступила.
А этот плакса снова разревелся.
— Ты что, не видишь? Он плачет! — уже с нетерпением проговорил отец.
Э, нет, так ее не возьмешь, ни за что.
— Ну и пусть плачет, — сказала Лена, решив не отдавать яйцо, невзирая ни на какие уговоры.
И тут отец сделал последнюю ошибку.
— Отдай, он же мальчик, а ты девочка. Зачем оно тебе?
Этого
— Ну и что, что мальчик? — выпалила она, задыхаясь. — Вы все хотите себе забрать… Весь мир!
Подойдя к Влайко, Лена взяла его за руку и раздавила на его ладони свое замечательное яйцо.
— Вот вам, подавитесь, мужики проклятые!.. — И опрометью выбежала из дому.
Эту обиду она до сих пор носит в своем сердце.
Но вот чудеса! Чем старше она становится, тем меньше переживает, что родилась девчонкой, и все меньше завидует мальчишкам. Она даже гордится тем, что она среди них одна-единственная. Гордится, что вот она девочка, а ничуть не боится этих мальчишек. С появлением Рыжего в ней что-то перевернулось. И когда она чувствует его взгляд, внутренний голос шепчет ей: счастливая ты, ведь это потому, что ты не мальчик, а девочка.
Именно поэтому!
Травинка на ветру
Вот так и росла Лена, предоставленная сама себе, борясь с невзгодами жизни. Ей исполнилось двенадцать лет — все остальные были или старше, или моложе ее. Все водили дружбу с ровесниками, только она была одинока. Взрослые девушки не принимали ее в свой круг. «Мала еще, иди поиграй с детьми», — говорили они. А среди детей ее возраста были только мальчишки.
До последнего времени Лена чувствовала себя с ними свободно и, хотя была им в тягость, назло лезла во все их игры, Раде любил ее и брал под защиту, и, когда некуда было деваться, сдавался и Влайко, и даже непримиримый Йоле. Она была ловкая и быстрая и ни в чем им не уступала: могла забраться на дерево, перепрыгнуть через любое препятствие, удрать, если нужно.
Сегодня она никуда не спешила. Нет настроения выйти на улицу, хотя и в доме, кажется, нечего делать. Забравшись на антресоли, разглядывает себя в маленьком материном зеркальце. Чем больше смотрит, тем больше недовольна собой.
— Так вот я какая, — шепчет Лена, приглаживая волосы, проводя по ним пятерней. — Не волосы — щетка!
Безнадежно махнув рукой, она с завистью вспоминает прекрасные волосы девушек-партизанок, проходивших через село. И короткие, вихрастые, и длинные — у тех, которые не хотели их стричь, — они спадали из-под пилоток на плечи. «Вот бы мне такие», — страстно пожелала Лена. Оставив волосы в покое, принялась рассматривать глаза.
— Как у теленка, — проговорила она с издевкой, широко раскрывая их, прищуривая, снова раскрывая.
«Обычные, ничем не примечательные глаза». Но особенно огорчает нос. «Вон как задирается кверху! Курносый!» В общем, ничего ей в себе не нравится. Ни одной красивой черты! «Но все-таки не буду ведь я последней уродиной, когда вырасту», — успокаивает она себя, убирая зеркальце.
Она ложится на топчан, закинув руки за голову, улыбается. «А даже если и буду?.. Подумаешь! Переживем!»
Лена уже хотела засвистать веселую мелодию, когда со двора послышался голос Влайко: