Пой, Менестрель!
Шрифт:
— Вы кто?
— Я? — В темноте Плясунья не могла рассмотреть лицо незнакомца, но слышала, как он усмехнулся: — Я оборотень.
Актеры изо всех сил старались рассмотреть в темноте лицо проводника. Он, не выдержав, рассмеялся и посоветовал набраться терпения.
— Голосок-то знакомый, — шепнул Скрипач Плясунье.
Подбодренные собственным любопытством, актеры и незадачливый зритель пустились в путь. Они шагали по пышным, мягко обнимавшим ноги мхам, перебирались через поваленные
Хватаясь за вывороченные корни, опираясь о пни, Плясунья чувствовала под пальцами бороды лишайников и влажную осклизлость древесных грибов. Потом ели стали сменяться соснами, мхи — травами, под ногами обнаружилось подобие тропы, идти стало легче, лошадиные копыта мягко застучали по сухой земле, и вскоре тропа привела к двери маленькой, покосившейся хижины с единственным окном, закрытым ставнями.
У дверей хижины был привязан конь — не чета актерским лошаденкам, на таком коне владетельному сеньору гарцевать. Он поднял голову и тихонько заржал, приветствуя хозяина. Незнакомец вынул из кармана корку хлеба, протянул коню, знаком веля актерам привязать лошадей.
Затем все они гурьбой ввалились в маленькую хижину, и едва в очаге пламя побежало по первым веткам, как и актеры, и зритель обернулись к своему провожатому. Он стоял, опершись о косяк, и смеялся над их откровенным нетерпением.
Актеры узнали его тотчас. Невозможно было не узнать эти удивительные глаза, светлые, словно лесные озера в солнечный день. Ни у кого другого во всем королевстве не было таких глаз. Не было такой улыбки — от нее становилось тепло и легко на сердце.
— Победитель состязаний! — воскликнула Плясунья. — Вы приходили в таверну вместе с Ар… вместе с его величеством.
Маленький Скрипач шагнул вперед, снизу вверх взглянул на Стрелка.
— Если не ошибаюсь, не так давно вас с большими почестями похоронили?
Стрелок широко улыбнулся:
— Именно. И ныне, — мрачно промолвил он, — я подстерегаю в лесу запоздалых путников и съедаю.
Актеры смотрели во все глаза. Человек, объявленный оборотнем, смеялся! За ним охотились лучшие воины королевства, за его голову была обещана награда — и он смеялся! Как же смеют они ныть и жаловаться? Разве на их долю выпали такие же бедствия?
И внезапно актеры почувствовали, что все их мытарства закончились. Нечего бояться — теперь, когда Стрелок рядом.
— Вы останетесь с нами? — моляще спросила Плясунья.
Он ответил улыбкой. Актеры разом заговорили, засмеялись и начали рассаживаться вокруг очага. Пол в хижине был земляной. Колченогий стол и скамьи потемнели от времени. В углу стоял глиняный кувшин с отбитой ручкой, на стене висел забытый кем-то из охотников старый пустой колчан.
Стрелок подкинул в очаг поленьев, нанизал на вертел двух жирных уток — у актеров вырвался дружный вздох: с утра ничего не ели. Случайный зритель, присоединившийся к актерам во время бегства, вынул из-за пазухи завернутый в тряпицу хлеб
— Теперь бы вина глоток, — размечтался Флейтист.
Стрелок только руками развел.
— Деньги у нас есть, — заметил Флейтист, — немного, но на овощи и вино хватит. С утра надо сходить в город… Узнать, что случилось с людьми Овайля…
— Кому идти? — спросила Плясунья.
Черные глаза Скрипача остановились на Стрелке; угадав мысли охотника, музыкант вскрикнул:
— Не вздумайте! Вас в городе поджидают!
— Вряд ли арчинские стражи день и ночь твердят наизусть список моих примет, — откликнулся Стрелок.
— Поэтому вы жалкую хижину предпочитаете городским тавернам? — усмехнулся Флейтист. — Нет, без нужды рисковать не стоит.
— Рано или поздно я бы вошел в Арч, — возразил Стрелок.
— Но не теперь, когда город взбудоражен и стражники бдительны, — поддержала Флейтиста Плясунья.
Тогда все взгляды обратились в сторону случайного попутчика. Он казался очень худым и очень юным. К тому же был рыжим, как огонь, таким рыжим, что Плясунья огорченно вздохнула — она привыкла считать свой цвет волос редким и удивительным. Руки и лицо его густо уснащали веснушки, из-под рыжих ресниц блестели рыжие глаза.
— Мне в городе появляться нельзя, примелькался уже, — засмеялся юноша, дернув себя за волосы. — Цвет неудачный, приметный…
— Чем же ты насолил людям? — подозрительно осведомилась Плясунья, вспомнив о золотых шпорах, якобы снятых с рыцарских сапог.
Рыжий улыбнулся:
— Пришел я в Арч недели две назад. Смотрю, на улице бродячий философ речи ведет, людей уму-разуму учит. Нехорошо, говорит, бранить тех, кто богаче. Браните, значит, завидуете. Сами хотели бы разбогатеть, да не умеете. Богатые — они умные. А если ты умом обижен, кушай тюрю на воде да кланяйся ниже.
Актеры переглянулись — речи были знакомые. Слышали они подобное. Особенно часто в голодные годы.
— Тут меня сомнение взяло, — продолжал рыжий, — так ли умны богатые? Дай, думаю, проверю… Подхожу к лавочнику. Он разодет — куда там лорду, на ногах золотые шпоры позванивают. Говорю: «Я странствующий волшебник. Дозволь, благородный господин, из двух твоих золотых шпор сделать четыре — прямо сейчас». У того глаза загораются. Нажиться, пальцем о палец не ударив… Вот это по-умному! Протягивает шпоры. «Не сумеешь, бездельник, — плети отведаешь». — «Не придется, — отвечаю, — моею недостойной спиной вашу плеть осквернять. Взгляните, мой господин, одна шпора спрятана у вас за поясом».
Рыжий сопровождал слова показом и теперь, к полному удовольствию Стрелка и актеров, извлек золотую шпору из-за пояса Флейтиста.
— Вторая — запуталась в кудрях вашей прелестной дамы.
Он обернулся к Плясунье, та послушно тряхнула головой, и из волос ее выпала золотая шпора, которую рыжий ловко подхватил на лету. Музыканты захлопали.
— Вот третья, — рыжий вытащил острую шпору изо рта.
Скрипач ахнул.
— Так же удивился и лавочник, — заявил рыжий. — А где же четвертая?