Поводырь (СИ)
Шрифт:
— Правильно сказал. Так оно и есть.
— Так уже лет пять, как все это поняли. Ваше превосходительство, — вспомнил и смутился богатырь. — Ить девятая осень только вот была, а из зерен Дорофейкиных и правда поболе урожай уже выходит. Уже и до ста двадцати пудов с десятины получается, коли с другим семенем не мешать…
Полцарства за таблицу соотношений. Пуд — это шестнадцать килограмм. А десятина — это сколько? В мое время урожаем в 35–40 центнеров с гектара никого не напугать было. Двадцать пудов — это 19,2 центнера. Если десятина — десятая часть гектара, то гигантский у них выход. А если больше? У
— Вы присаживайтесь, Астафий Степанович, — махнул я рукой. И на крепкий, туземного, незамысловатого производства стул, и на свои мысли о мерах и весах. — Повариха здесь отменная. Рекомендую.
— Благодарствую, — склонил голову польщенный величанием по-отчеству сотник, снова смутился и поспешил добавить. — Ваше превосходительство.
— Давайте уж без чинов, раз за одним столом сидим. Герман Густавович — я… Потом, на людях церемонии разводить будем… А что касается смотрителя местного, так селекция — это конечно замечательно. И полезно. Только надо бы по науке все. Агроном знающий нужен. Чтоб не только зерна и колосья отбирать, а и как какие земли обрабатывать, что лучше сеять выяснил. Губерния наша велика. Где-то одна земля, в другом месте другая. А кое-где и ковырять землю, быть может, не стоит — не для того подходит. Знаком вам такой человек в наших землях?
Эх, как было бы славно, вот так вот, походя, решить извечный сельскохозяйственный вопрос. Уж кусок земли для опытов с посевами и удобрениями я бы им легко подыскал. И финансирования ведь тут особенного не нужно. Вот и Гера подсказывал — провели бы изыскания по крестьянской комиссии при губернском правлении. Думаю, и внедрить на местах нашли бы как. Да тех же казаков в их поселениях бы припрягли. Потом сарафанное радио лучше всякой рекламы по региону весть бы разнесло. Одним, ну парой выстрелов такой пласт проблем бы перевернули — ого-го! На обильных урожаях бы рождаемость повысилась. Цены на хлеб уравновесились бы. Глядишь, и на экспорт бы что-нибудь пошло. А больше денег землевладельцев — выше их покупательская способность. Есть спрос — появилось бы и предложение. Сначала купчины из России бы товары везли, потом яб им подсказал, что и сами с усами — тут можно все производить. Первое время — протекцию для туземных фабрикантов…
— Экак! — крякнул казак. — Нету такого. Я бы знал. Тут немца выписывать потребно…
И покраснел. Так часто бывает у тех людей, слова которых быстрее разума. Вот брякнул, подумать не успев, и потом только дошло, что с немцем за одним столом и сидит. Самое интересное — как теперь выкручиваться?
— Не стесняйтесь, Бога ради, — грустно улыбнулся я. — Прапрадед мой к Екатерине на службу вызван был — вот он точно немец. Да и то женат на русской был… А я уж только по фамилии. Да и не выбирают люди кем родиться. Господь распределяет…
Безсонов оглянулся в поисках иконы, нашел маленький темный лик за крошечной искоркой лампадки в угу, и размашисто перекрестился. Я присоединился бы к нему, еслиб не играл роль лютеранина.
— Истинно так, Ваше… Герман Густавович. Господним промыслом и живем.
Гера недовольно пробурчал из резервации для оккупированных душ: «мое тело захватил православный ангел. Предки в гробах плачут обо мне». Мои предки много о чем плачут, поверь — насмотрелся. А твои пусть привыкают.
— Вот
— Да уж где ему, — прогудел в бороду богатырь. — Не по его барышам в училищах обучаться.
— Решаемо это. Для его светлой головы изыщем средства. Я о другом хотел с вами поговорить…
Где-то вдоль тракта бродили варнаки караваевские, а я опять не смог обсудить это с казачьим сотником. В дверь коротко постучали и Матрена, пропуском и разрешением, внесла парящие тарелки со снедью для нового постояльца. И в сравнении с форменной глыбой сибирского Шварценегера, показалась повариха этакой девочкой-подростком. Миниатюрной и шустрой.
— Че-то там возница Ваш, батюшка генерал, топчеццо, — всплеснула она руками, когда чашки встали на крепкую столешницу. — Дорофейка привел болезного, а тот войтить опасаецца…
— Скажи ему, пусть заходит, — досадуя на забывчивость, разрешил я. — И тряпок чистых принеси. Бинтов и ваты.
— Прости, батюшка генерал, — явно огорчилась толстушка. — Темные мы, тканей заморских с роду не видали. Ни бинтового отреза ни ваты господской нетути у нас…
Едва сдержался чтоб не заржать во всю силу молодых легких. Вздохнул глубоко только, и уточнил:
— Тряпки неси. Рану извозчику замотать.
— А и счас, это мы мигом, — обрадовалась благополучному разрешению дела Матрена. И умчалась. Представляете бегемошку с моторчиком? Вот так и ускакала, даже занавеси колыхнулись.
Через минуту, держась за бок, в широченную низкую дверь протиснулся Евграф. И остановился на пороге с видом покорным и виноватым.
— Простите, ваше генеральское превосходительство, ума я невеликого. Ково хош спросите, всякий скажет — Евграфка Кухтерин не умнее сивой кобылы…
— Чего это он, Герман Густавович? — удивился сотник.
— Не знаю. Раньше-то он меня все барином величал…
— Прознал, поди, о чинах Ваших высоких, господин губернатор. Да испужался гнева Вашего праведного, — догадался Безсонов.
И видно верно догадался — Евграф закивал, как китайский болванчик, а потом и вовсе на колени брякнулся.
— Да встань ты, — на колени передо мной еще ни разу в обеих жизнях не падали. Может прежние цари как-то иначе воспитаны были? Мне вот от вида униженного человека самому стыдно стало. — Встань и пообещай, что никогда ни перед кем больше не встанешь на колени. И детям тоже завещай!
— Завещаю, батюшка Ваше превосходительство. Как есть завещаю! Только прости голову мою дурную, — хитрец наверняка уже понял, что ничего ему не грозит, но все-таки не торопился подыматься. Пришлось вставать из-за стола, идти и помогать. По пути успел заметить вытаращенные от удивления глаза казачьего сотника и едва сдержал смех. Если после этого моего демарша по губернии не поползут слухи обо мне, как о благодетеле народном, то я угол дома!
— Я тебя, хитрован, не за тем позвал, чтоб голову рубить, — хмыкнул я, усаживая Кухтерина на табурет. — Снимай одежду. Буду рану твою смотреть.