Поводок
Шрифт:
– Да-да, – пробормотала она, – да, читала, конечно. Ну и что? И что? Что это значит? О чем ты?
Теперь настала моя очередь удивляться. Неужели же она сама не понимала, что значат ее небылицы и побасенки?
– Ведь ты читала. Ты давала это интервью, значит – читала. Это постыдно, тошнотворно, лживо и потом… ну какая разница! Я ухожу, и все тут. Наши отношения стали вымученными, враждебными, мне это ненавистно.
– Но это ты! Ты сделал их такими! – Она почти кричала. – Ты! Я ненавижу тебя такого! Ты с отсутствующим лицом, неприступный куда-то идешь, возвращаешься неизвестно когда, а я вынуждена уходить из дома, чтобы не торчать тут, ожидая тебя часами, и
Я смотрел на нее оторопело. Казалось, она говорит искренне и была на грани нервного срыва. Нужно немедленно уходить, не пытаясь оспорить ее запутанное и смутное понимание вещей, все равно мне это не удастся, мы только заставим друг друга страдать, так что бесполезно…
– Хорошо. – Я встал. – Хорошо, пусть я виноват. Прости меня. А теперь я ухожу.
– Нет, нет!
Лоранс привстала на кровати и неловко вцепилась в мою руку; она почти падала и была готова броситься вперед – так нелепо и гротескно, что на это было невыносимо смотреть. Вдруг я успокоился. Теперь я видел в ней не бывшую супругу, не врага, не тем более чужую, а только жуткую неврастеничку, от которой надо бежать как можно скорее. Она медленно разжала пальцы, освобождая мой рукав, словно мое намерение было всего лишь хитростью. Она откинулась назад, кровь прилила к ее щекам, только теперь я понял, какой же бледной она была до этого.
– Боже… – сказала она, – ты меня напугал…
Я с ужасом увидел, как слезы хлынули у нее из глаз – еще один ливень, такой же подлинный, как и тот, что шумит за окном; теперь ее лицо обезобразит гримаса, она закусит губу, уткнется в ладони, и от рыданий задрожат ее затылок и плечи.
– Но где же ты был? Что делал? Третий день я ни жива ни мертва, это ужасно! Ах, Венсан, какой это кошмар! Где ты был? Я вся извелась, думая: где он? что делает? чего хочет? Ужасно! Но что же делать, Венсан? Эта история омерзительна!..
Я смотрел на нее подавленно и равнодушно. Потянулся к ее плечу, как сделал бы всякий вежливый мужчина при виде женщины в слезах, но вовремя спохватился. Прикоснуться к ней, обнять ее было бы теперь жестоко. Лоранс вне себя, она все видит в ложном свете, рассудок ей отказывает, душа у нее молчит, глаза не видят – и нельзя подавать ей повод для новых заблуждений. Наконец я разобрал, что она там еще бормочет.
– Куда же ты пойдешь? Что ты умеешь делать? Ничего, ты ничего не умеешь. И как это мерзко – бросить меня, едва у тебя завелось немного денег. Ты будешь всем мерзок, ты подумал об этом? Тебе некуда будет приткнуться, никто тебе не поможет. И что с тобой станет? – спросила она с такой неподдельной тревогой в голосе, что я чуть было не расхохотался.
– Вполне может быть, но кто виноват?
Она пожала плечами, словно это было самое последнее дело, незначительная мелочь.
– Не важно, чья вина, – сказала она, – но это так. Ты умрешь от голода, холода… что ты будешь делать?
– Не знаю, – ответил я твердо, – во всяком случае, не вернусь.
– Я знаю, – произнесла она тихо, – знаю, ты не вернешься… это ужасно. Семь лет я жду, что ты вот-вот уйдешь; семь лет каждое утро смотрю, здесь ли ты; каждый вечер проверяю, рядом ли ты. Семь лет я только этого и боялась. И вот оно, вот! Боже мой, это невозможно! Ты не отдаешь себе отчета!..
Последняя фраза прозвучала так естественно, что я посмотрел на нее даже с любопытством. Она подняла на меня совершенно распухшие от слез глаза, лицо ее было неузнаваемо – такой Лоранс я еще никогда не видел.
–
Она говорила мне это изменившимся голосом, но, несмотря на весь ее ужас, как-то отстраненно, без малейшей злобы, без малейшей, как мне показалось, «личной» печали. Она просто рассказала мне, что с ней случилось нечто, за что я не нес никакой ответственности. Когда я это понял, у меня заныло сердце, словно Лоранс мне объявила, что она больна раком или каким другим смертельным недугом.
– Но тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь? – сказал я. – Ты же знаешь, что на моем месте вполне мог бы оказаться и другой.
Она снова посмотрела на меня и закрыла лицо руками.
– Да, но это ты, ты, твои слова ничего не меняют, ничего! Это ты… Ничего нельзя поделать, и ты уходишь! Я не хочу, чтобы ты уходил, это невозможно, Венсан, пойми, это невозможно: я умру. Я слишком долго сражалась за то, чтобы ты остался, я все делала, все, что могла – может быть, даже свыше моих сил, я знаю, – но, если бы у меня была клетка, я бы посадила тебя в клетку; если бы у меня были ядра, я бы тебя к ним приковала, я бы замуровала тебя, чтобы больше так не мучиться, чтобы наверняка знать, знать и днем и ночью, что ты здесь и никуда не денешься. Я бы сделала все, что угодно!..
– Вот потому-то я и ухожу, – сказал я слегка испуганно. – Именно поэтому, бедняжечка моя, – неожиданно вырвалось у меня, как видно, в последнем приступе жалости. В эту минуту речь уже шла не о Венсане и Лоранс и не об их застарелой истории, но о мужчине и женщине, раздираемых серьезной и старой как мир проблемой под названием любовь, страсть, в конце концов. Уловив эту разницу, я немного приободрился.
– Ты не любишь меня по-настоящему, – сказал я. – Кого любишь, тому желаешь добра, хочешь сделать его счастливым. А тебе только надо держать меня рядом, ты сама так сказала. Тебе совершенно наплевать, счастлив ли я здесь.
– Да, это так, это так! Ну и что с того? Ты страдаешь из-за пустяков, из-за всякой ерунды; тебе скучно, ты раздражен, потому что тебе не хватает развлечений или ты хотел бы провести время с другими людьми. Но я… когда ты от меня отворачиваешься, мне будто нож вонзают в сердце, пойми, вокруг меня такая пустота, это такая невыносимая мука, что хочется биться головой о стену, расцарапать себя в кровь, это так ужасно, Венсан, пойми… Весь этот ужас из-за тебя… Ты не можешь понять этого.
Ей удалось-таки заинтриговать меня. Все это вечная классика: «Венера к жертве воспылала страстью». К сожалению, в жизни все чувства гораздо мельче, во всяком случае, в нашей повседневной жизни.
– Подумай о своем здоровье, – сказал я, – найди кого-нибудь, чтобы тебя успокоили, вернули вкус к жизни.
Она горько усмехнулась:
– Ну а как ты думаешь, я сидела сложа руки все эти семь лет? Я ходила к врачам-психиатрам, пробовала акупунктуру, принимала успокоительные, занималась гимнастикой, делала все, все перепробовала, да, Венсан, все. Ты даже не подозреваешь, что это такое. – И в редчайшем для нее порыве альтруизма добавила: – Правда, ты тут ни при чем… действительно, ты был чаще всего очень мил и терпелив. Но ты и ужасен, страшен. Ведь ты меня никогда не любил, разве не так? Отвечай! Никогда. Ты даже никогда не чувствовал этого, этой щемящей тоски, когда не хватает воздуха, вот здесь… – Она положила свои руки на шею и сжала ее со странным выражением на лице, будто хотела раздавить что-то невидимое между ладонями и шеей. Я заколебался.