Повести
Шрифт:
— Во, не вру! А ты думаешь, отчего я такой кучерявый стал? От грачей!.. Выпей, Власьевна, со мной за Викторку, друга моего. Ну, губы хоть помочи! Такие, как Викторка… За них надо. Встать, шапку снять и молча выпить. А вот таких, как эти шкурники, предатели…
— Кто это?
— Баркановы. Сейчас мальчонку видел. Ведь он ни в чем не виноват, а глаза прячет.
Выпив, Кудрявчик лег под пологом в сенях.
Вечером Власьевна хотела его разбудить, заглянула под полог, да уж очень он спал хорошо, — не решилась. Лежал Кудрявчик, скомкав подушку, закинув за голову руки, чуть повернув лицо
— Не виновата я, вот крест, не виновата! — плакала Власьевна. — На тот свет мне идти, я не лгу. Если бы знала все, так разве бы я его не разбудила, разве бы не подняла!..
Когда стемнело, в дверь к Власьевне постучали.
— Открой, Власьевна, — попросили тихо, назвав ее по имени. Голос показался Власьевне знакомым, но она не могла вспомнить, кто бы это мог быть. Она помедлила, начала открывать и придержала щеколду, оробев чего-то, хотела спросить: «А кто это?» — но из-за двери, опередив ее, сказали: «Свои».
Власьевна отворила и испуганно отстранилась от дверей.
— Тихо! — Егор Барканов быстро вошел в сени. Степан остался на крыльце. Власьевна со времен войны видела их впервые. «Как с того света явились», — рассказывала она потом следователю.
— Где этот? — пригнувшись к ней, торопливым шепотом спросил Егор, сильно сдавив ей руку.
Власьевна не ответила ничего, да этого и не требовалось — слышно было, как сладко и размеренно похрапывает Кудрявчик.
— Та-ак, — процедил Егор и оттеснил Власьевну в избу, прикрыл дверь. — Что-нибудь про нас говорил?
— Да было, — призналась перепуганная Власьевна.
— Что?
— Не помню.
— Вспомни давай. Бумаги какие-нибудь показывал?
— Нет, бумаг не показывал.
— Что говорил?
— Да говорил… бранил вас. Изменниками.
— И больше ничего?
— Нет.
В избу вошел Степан, принес полевую сумку, передал Егору. Тот порылся в сумке, просмотрел квитанции.
— Ничего такого нет, — сказал Степану. — Квитанции да деньги.
Еще раз, подсвечивая зажигалкой, просмотрел квитанции и сунул их обратно в сумку. Осторожно ступая, вышел в сени.
— Ты, бабка, убирайся в избу. Да закрой дверь…
А больше Власьевна ничего не видела. Когда раздался шум в сенях, заскрипела кровать, она вскрикнула от ужаса, сорвала с грядки платок, заткнула им уши и упала грудью на лавку. А когда очухалась немного, приподняла голову, взглянула… Егор стоял возле лохани, обмывал в ней руки.
— Видела, карга? Вот и тебе то будет! Только открой рот или шорох какой… — Он сгреб Власьевну одной мокрой от помоев рукой за щеки, сдавил их, собрал в горсть. — Могила по тебе давно плачет!.. Только пикни — под землей найду!..
— А теперь мне один конец, разыщут они меня, — плакала Власьевна.
— Значит, Баркановы, Егор и Степан? — уточнил следователь.
— Баркановы.
— Двое? Или еще кто-то был?
— Вдвоем.
— А
— Да где ж обознаться, Федотыч, они.
Филимонов не шевельнулся. Пальцы его задвигались, собравшись в щепоть, раздавили цигарку. И лицо стало жестким, темным.
— А вы что, тоже их знали? — спросил следователь.
Но Филимонов будто не расслышал.
— Где ж ему не знать. Ему-то, господи!.. Ведь он тоже наш, местный, — за Филимонова ответила Власьевна.
— Вам плохо? — поднявшись, спросил следователь. Он еще ни разу в жизни не видел, как меняется человек, когда ему делается дурно, но то, что произошло с Филимоновым, эта быстрая, заметная перемена поразила и напугала его. — Может быть, вам выйти?
— Да… Если понадоблюсь, позовите.
— Да, да, пожалуйста!
Следователь видел, как Филимонов спустился с крыльца, облокотился на изгородь. Сухопарый, длинный. В стоптанных сапогах с широкими низкими голенищами, ноги в них будто жерди. И чем-то весь так похожий на отощавшего горбатого лося. Волосы жесткие, с сединой. Седина на них как изморозь на прошлогоднем жестком сене. Вот он пошарил сверху по карманам, похлопал, пощупал и вытащил кисет, не глядя, половил в нем, не глядя, свернул цигарку, закурил.
— Так, значит, вы утверждаете, что это были Баркановы? — повернулся он к притихшей, робко ждавшей его слов Власьевне.
— Они.
— И оружие было?
— Было. Ружье.
— Ружье или винтовка?
— Винтовка. Это, военное…
Следователь развернул блокнот и размашисто написал: «Баркановы»…
Когда умер сам Баркан, Никифор, в возрасте около ста лет, его сыновья, Демид и Евграф, а по-здешнему — Еграха, жили вместе, одним домом. Оба были женаты. У старшего, Демида, были сын Егор и дочь Капа, а у Еграхи было два сына — Степан и Давыд. Никифор Баркан был мужик суровый, молчаливый. Жил строго, по старому обычаю, по-древнему, «как от прародителей пошло». Сыновья ни в чем никогда не смели перечить отцу, его слово — закон.
Рассказывали, что, бывало, еще до коллективизации, в сенокосную пору едет Баркан на луг за сеном, а вся большая семья уже ждет его там, стоят, подняв охапки сена, в ряд, наготове. Невестки — впереди, а сыновья и внуки — позади. Никифор сидит на телеге и не торопится, подъезжает, легко пошевеливает вожжами. Но не остановит лошадь возле ожидающих, а проедет вперед, и невестки, опережая одна другую, бегут за телегой. А Никифор оглянется, видя, что догоняют, хлестнет лошадь и, только пыль заклубится, покатил на соседний луг. Невестки бросают сено да наперегонки за ним следом. А Никифор следит, которая отстанет.