Повести
Шрифт:
Это был веселый белобрысый парень. Волосы густые, вьющиеся, с золотистым отливом, с рыжинкой — они буйным чубом свешивались на глаза, и агент — Кудрявчик, как уже успели прозвать его, — широко, белозубо улыбался и резко встряхивал головой, откидывая чуб. Он работал агентом недавно, только что демобилизовался из армии. И ходил еще в хромовых армейских сапожках и в галифе. До него страховым агентом работал старик, маленький скрюченный человечек, с лицом табачного цвета, одежда суконная, черная, глухой ворот гимнастерки
— Ну, тетушка, будем платить страховку? — спрашивал у хозяйки, поздоровавшись.
— Да какая я тебе тетушка!
— А мне все родственники! Все меня любят. И все рады. А что, может, и будешь родственницей! Где твои девки-то? — заглядывал в приоткрытую дверь в сени.
— А что тебе девки?
— Больно девки у тебя хороши. Вишенки! А до девок я сам не свой, как кот до сметаны.
— У, бугай! В грех вводит! Считай деньги да не скаль зубы, в ведомости что не перепутай.
— У нас как в аптеке! Мы свое дело туго знаем! Два берем, а рубль пишем. А вправду, где твои девки?
— Пиши, пиши, ладно уж. Я покажу тебе таких девок… — беззлобно поругивалась хозяйка.
— Вот сатана — теща! Я тебе по-серьезному… Кваску бы мне. Квас не водится? Ну, водички похолоднее. Ах, хороша водичка! Спасибочко. Ну, так я сегодня на вечерку тут останусь, а твоих девок дождусь. А и сама ты, видно, была красива!
— Ладно, ступай уж! Давай квитанцию. Да сумку-то не потеряй.
— Что ты!..
Так он шел по деревне. Некоторые избы были заперты, хозяева ушли на работу в поле, у других уже было уплачено, и поэтому он заходил не к каждому. Сыграл с ребятишками в рюхи. Положил сумку на обочину дороги, просверлил каблуком в земле лунку — «масло» — и стал играть. Бил по бабкам с левши, но бил метко. Наигравшись, умылся, достав из колодца ведро воды, сел на поженку, побеседовал с мальчишками:
— Ты чей?.. А ты чей? — Познакомился со всеми. У Мишки Барканенка спросил: — Что, батька-то твой еще не вернулся?
— Нет, — ответил Мишка.
— Так вот и сгинул! По своей дури…
Мишка застыдился, потупился. А он лег, потянулся с хрустом, спросил заговорщицки у мальчишек:
— А что, хлопцы, самогончика я у вас здесь нигде не добуду? Шнапсика?
— Нет, — дружно ответили ребята.
— А жаль… Стопочку бы. Что-то кости ломит.
— Если только у Власьевны. У нее тоже кости ломит.
— А там есть?
— Она ноги натирает от ревматизма…
Обо всем этом ребята рассказали следователю только на второй день.
А тогда Кудрявчик поднялся и, потирая ладонью грудь, поглядывая на окна, пошел.
Власьевна не признавалась ни в чем.
— Не знаю я ничего, не видела
И даже когда в сенях возле кровати, покрытой пологом, заметили несколько начисто вымытых половиц, приподняли их и между ними в зазоре нашли запекшуюся кровь, все равно еще долго отпиралась Власьевна. И только когда ее арестовали, она призналась.
— Все равно мне теперь погибать, все одно земля сырая! — плакала Власьевна. — И так конец, и так.
— Почему же? Если признаетесь во всем чистосердечно, расскажете все как было, может, судьи и найдут оправдательные мотивы.
— Нет. Не скажу — плохо, а если чистосердечно все расскажу — земля мне сырая. Не жить мне больше, другие судьи появятся, лютее ваших!..
Власьевна жила одна, муж ее погиб еще в финскую, а два сына не вернулись с Отечественной войны…
Кудрявчик пришел к Власьевне, когда она подметала пол.
— Здравствуй, бабуся! — с порога крикнул Кудрявчик.
— Здравствуй, сынок, — Власьевна с трудом разогнулась в пояснице.
— За страховочкой пришел, — весело улыбаясь, сказал Кудрявчик.
— Да ведь я недавно платила.
— Еще раз проверим. Что у тебя? Буренка есть, овцы, изба… Можно сказать, хоромы.
— Какие там хоромы!.. Без мужиков живу.
— По второму разу плати! Положено!
— Как так? — всплеснула руками удивленная и напуганная старуха.
— А вот так, закон такой. А денег нет, натурой плати.
— Какой натурой?
— А это… самогоночка есть?
Власьевна изредка гнала самогонку, но, действительно, только для натирания — у нее очень ломило ноги, — а если и продавала иногда, что случалось редко, так только в том случае, когда донимала большая нужда, надо было как-то достать денег, чтобы заткнуть прореху. И, продавая, всегда стыдилась этого Власьевна, всегда горевала и страдала, что так поступает.
— Да откуда она у меня, у старой бабы? Нашел тоже у кого спрашивать — к мужикам иди.
— Дух в избе…
— Да это вот в горшке пригорело.
— Из подпола пахнет.
— А полезай в подпол — найдешь, так все бери.
— Я, бабка, искать не буду, а ты мне сама принеси. Я ведь заплачу, не просто так. Сколько стоит, заплачу, во, на тебе деньги! А я человек простой, не милиция, никому говорить не буду.
— Да нет у меня!
— Ну, ладно, ладно, сделай уважение! Уважь! — Кудрявчик приобнял бабку за плечи. — Уважь, Власьевна! Душа горит. Зной такой — истомился совсем. Да вечерком пойду к девушкам, погуляю.
Власьевна раздобрилась и принесла из чулана поллитровку, была припрятана в сундуке. И денег не взяла. А просто парень хороший, почему не дать.
— Ведь мы с твоим Викторкой приятели были, в школу вместе ходили, — сказал Власьевне Кудрявчик, выпив и похрустывая свежепросольным огурчиком. — Один раз, помню, полезли на дуб грачей разорять. Вот как будто сейчас вижу… Набрали целый картуз яиц. Спускаемся. Картуз я в зубах держал. И вороны эти, грачи над нами летают и на меня гадят.
— Врешь ведь?