Повести
Шрифт:
Песня над деревней плывет, как плыла, радость звенит, как звенела. Сильный и задушевный голос Левона Шарейки, как всегда, выделяется среди других.
— А ты возьми такого шалого да на колени, — говорит мать про маленького Толика. — А не то линейкой постращай.
Услышав такой совет, учительница моя теряет свой серьезный педагогический тон и от души смеется.
И мать — мне не видно, я только догадываюсь — сначала удивленно смотрит на нее, а потом, спохватившись, говорит:
— Ай-ай-ай! Опять забыла, что теперь все
Старушке когда-то тоже пришлось быть учительницей. Правда, она и сама едва умела читать, а все же и Миколу и Валю научила различать буквы, из которых складываются родные слова. Меня читать по-белорусски научил еще отец. После него эта обязанность — учить — перешла ко мне. Нельзя сказать, чтобы я отлично справлялся с ней, особенно — обучая Миколу. Ученик был своевольный, непослушный, ну а «учителю» тоже на месте не сиделось. И мать обучала меньших сама, зачастую по старому обычаю, наставляя их на путь истинный жесткими махрами своего холщового фартука.
— А ты, Аленка, почитала бы мне что-нибудь, — помолчав, заговаривает опять старушка, — хотя бы завтра, в святое воскресенье. А то все вы каждый про себя. Ячный Степан, так тот, ишь, взял у меня очки на день, а день-то у него как затянулся — на целую неделю!
Дело тут, конечно, не в очках. Раньше мы платили матери за науку более добросовестно, читая ей время от времени вслух. Теперь и Микола и я всегда заняты, дома бываем мало, а Валя и совсем ушла из семьи. И старушка ухватилась за Лену. Читают они часто, и чтение это — когда я слышу его иногда или думаю о нем — кажется мне лучшим свидетельством их дружбы.
Книги, что были во время пожара на руках, стоят у нас на полке. К ним прибавился десяток-другой книг Лены. С каждой нашей поездкой в райцентр или в Барановичи библиотека пополняется. Но кннг на полке не становится больше: они всегда в расходе.
Лена читает сейчас «Спутники» Веры Пановой. Начала одна, без матери, и завтра придется читать сначала. Но это, как видно, не трудно тому, кто посвятил свою жизнь воспитанию. Вот и сейчас Лена, желая в двух словах сказать о книге, раззадоренная вопросами матери, начинает рассказывать подробно.
А над деревней звенит песня, уже третья после той, в которой жнеи приглашали Яся присесть к ним повечерять.
— Ай-ай, — вдруг заахала мать, — на что ж мы это столько начистили?! — И под смех помощницы она ворчит: — Гуторь, гуторь, а волы в жито. Мы тут о том о сем, а руки сами знай чистят. На целый взвод наготовили, как в лесу, бывало.
— Праздник завтра, гостей позовем, — отзываюсь я из горницы.
— А ты сидишь там, ну и сиди, — смеется мать. — Набегался за день, вот и отдыхай. Мы уж тут сами как-нибудь, без тебя… Бери, Аленка, и лампу туда.
Свет переходит в горницу, и с появлением его все, что было за окном, как бы исчезает. Только песня звенит по-прежнему. Лена в светлом передничке, с большой лампой в руке
— Что, стихи сочиняете, товарищ председатель?
Я сижу, опять по-прежнему глядя в окно. Она ставит лампу на стол, и вот я слышу за собой знакомые шаги. Потом чувствую тепло ее рук, одна из которых проводит по щеке, по лбу, и вот уже пальцы нежно перебирают мою слишком пышную чуприну.
— Молодым председателям колхозов тоже следует бриться и стричься, — говорит Лена, довольно удачно принимая серьезный вид. — Ну, о ком стихи сочиняешь? Небось о своем колхозе?
— Предположим, о нем.
— О нынешнем?
— Ну что ты! Мы тоже с самокритикой знакомы. Да и о том, который будет, стихи уже без меня сложены. Послушай, какая песня хорошая!..
Звенит стоголосая песня. Голосов, правда, поменьше, но чувства в ней хватило бы и на сотню певцов.
Шумит, шумит высокая пшеница, И ей конца и края не видать, —это пошел по верхам наш Микола. Это вторит голосам хлопцев и девчат баян Алеся.
— Ишь, разбойник, как заливается! — говорит мать про Миколу. — Все они, дай им бог здоровья, хоть на радио. Алесь до войны только скрипел на этом баяне, а сейчас, гляди ты!.. Ну что ж, молодой наш Ясю, может, повечеряем?
«Какая там вечеря!» — хочется мне сказать. И я встаю.
— Да что вы, мама! — говорит за меня Лена. — Мы еще пройдемся. И так он тут меня заждался.
И мы идем туда, где песня.
— Стихов не пишешь, газет не читаешь, не бреешься. Совсем отсталый председатель, — смеется Лена, беря меня под руку. — Читал сегодня в «Звязде»? Опять к нам поляки приехали, в Беларусь. Крестьяне польские. Учиться строить колхозы.
— К нам они, понятно, не приедут.
— А почему?
— На что им тут смотреть, в Заболотье? Пускай учатся в старых колхозах, ну к нам — через год, через два. А сейчас…
— Эх ты, — заглядывает мне в лицо Лена. — Тоже мне нашелся, ты — «не поэт»! А радость наша, а наши первые удачи, по-твоему, людям не интересны? Вот увидишь — приедут! И стихи кто-нибудь напишет.
— Нам, тетенька, пока не до стихов. За лен беспокоюсь. Разогнались мы широко, а с прополкой уже отстали.
Больше двадцати гектаров льна мы, по совету Воробья, посеяли на распаханном перелоге, и многие покачивали головами и даже ворчали: на перелоге лен, чего только не выдумают агрономы!.. А тут сорняки против нас пошли, так и глушат все.
— Ты понимаешь, что будет, если только дело это провалится? — говорю я. — И вот я думаю: не поднять ли нам завтра молодежь на прополку? Первый воскресник за все время. Интересно, что скажет комсомол?