Повести
Шрифт:
больше. Он уже так ослабел, что не мог сколько-нибудь приподнять себя на локтях, и сунулся боком по
снегу, опираясь больше ногами. Боли в раненой ноге теперь почему-то не чувствовал, наверно, там что-
то отболело. Зато в груди у него все жгло, горело, все там превратилось в средоточие разбухшей,
неутихающей боли. Он очень боялся, чтобы опять не пошла горлом кровь, - чувствовал, что тогда все
для него и окончится, остерегался глубже вдохнуть, не мог позволить себе откашляться.
простреленное легкое как нечто самое нужное, от чего всецело зависели последние часы его жизни.
Физически он был плох и понимал это. Сознание его, как канатоходец на проволоке, все время
балансировало между явью и беспамятством, готовое в любую секунду сорваться в небытие, и
лейтенант огромным усилием воли едва превозмогал цепко завладевшую им немощь. Терять сознание,
когда рядом была дорога, он просто не мог позволить себе.
Наверно, он все-таки справился бы с собой и медленно, трудно, но все же всполз на дорогу, если бы
не канава, которая коварной западней, пролегла на его пути. Ивановский едва не задохнулся, угодив в ее
засыпанную снегом глубину, и закашлялся. Сразу же почувствовал, что началось кровотечение, тугой и
противный сгусток выскользнул из его рта, и теплая струя крови потекла с подбородка по шее на снег.
Ничком он лежал на бровке канавы и думал, что ничего более нелепого нельзя себе и придумать. С
таким трудом, сверх всяких возможностей ползти всю ночь к дороге, чтобы умереть в двух шагах от нее.
Завтра поедут немцы, и он вместо того, чтобы встретить их с гранатой в руках, предстанет перед ними
жалким замерзшим трупом. Вот так судьба!
Сознание снова начало ускользать от него, и тут уже не могло помочь никакое его усилие. Взгляд
застлало мраком, весь мир сузился в его ощущениях до маленькой, светлой, все убывающей точки, и эта
точка погасла. Но все же и на этот раз что-то превозмогло в нем смерть и вернуло его истерзанное тело к
жизни. Без всякого волевого усилия с его стороны точка опять засветилась, и он вдруг снова
почувствовал вокруг снег, стужу и себя в ней, полного немощи и боли. Он сразу же заворошился,
101
задвигался, стараясь во что бы то ни стало вырваться из снеговой западни - канавы, всползти на дорогу.
Пока он был жив, он должен был занять последнюю свою позицию и там кончить жизнь.
И он все-таки выбрался из канавы, боком взвалив на дорожную бровку тело, прополз еще четыре
шага и обмер, обессиленный. Под ним была колея, он ясно чувствовал ее своим телом, объехать его
было невозможно. Он коротенько, с удовлетворением выдохнул и начал готовить гранату.
С гранатой, однако, пришлось помучиться долго и, может, труднее
помороженные пальцы его, кажется, вовсе потеряли осязание, он несколько минут тщетно пытался
развязать ими тесемку, которой граната была привязана к поясу, но так и не смог этого сделать. Пальцы
лишь слепо блуждали по бедру, он просто не смог нащупать ими концы тесьмы, и это было ужасно. Он
едва не заплакал от этой так внезапно сразившей его измены, но действительно руки первые начали не
повиноваться ему. Тогда он локтем нащупал увесистый кругляк гранаты и, собрав все силы, которые еще
были у него, надавил им на гранату сверху вниз, к паху. Что-то там треснуло, и он сразу почувствовал,
что освободился от тяжести, - граната лежала в снегу под ним.
Но, видно, он слишком много потратил сил и ничего уже больше не мог. Он долго лежал в колее,
через которую мела, вихрилась поземка, и думал, что так его заметет снегом. Но теперь пусть заметает,
ему спешить некуда, он достиг своей цели, - теперь только бы сладить с гранатой. Утратившими
осязание руками он все же нащупал ее железную рукоять, но чеку разогнуть не смог. Тогда он кое-как
пододвинул гранату по колее к подбородку и зубами вцепился в разогнутые концы чеки.
В другое время ему достаточно было короткого движения двух пальцев, чтобы разведенные эти концы
выпрямились и их можно было выдернуть из рукоятки. Теперь же, сколько он ни бился, ничего с ними
сделать не мог. Они будто примерзли там, будто их припаяли намертво, и он, выламывая зубы и
раздирая десны, полчаса грыз, крутил, выгибал неподатливую проволоку. Наверно, только после сотой
попытки ему удалось захватить оба конца зубами и свести их вместе. Все время он очень боялся, что не
успеет, что на дороге появятся машины и он ничего им не сделает. Но машины не появились, и, когда
граната была готова к броску, он стал терпеливо, настойчиво ждать.
Но ждать оказалось едва ли не самым трудным из всего, что ему довелось пережить за ночь. Чутким,
обострившимся слухом он ловил каждый звук в поле, но, кроме неутихающего шума ветра, вокруг не
было никаких других звуков. Дорога, которая вынудила его на все сверхвозможные усилия и к которой он
так стремился, лежала пустая. Все вокруг замерло, уснуло, только снежная крупа монотонно шуршала о
намерзшую ткань маскхалата, медленно заметая его в колее.
Все вслушиваясь и решительно ничего не слыша, Ивановский с тоской начал думать, что, по всей
видимости, до утра здесь никто и не появится. Не такая это дорога, чтобы по ней разъезжали ночью,