Повести

Замойский Петр Иванович

В обед, пока наши отдыхали, я взял косу. Коса с грабельцами была для меня тяжела, но саженей пять я прокосил и сам связал. Как следует отдохнуть народу не дал Орефий. Словно бес кольнул этого человека: выскочил из-под телеги, ударил в косу. Звон пронесся по полям. И снова продолжали мужики косить барскую рожь. И опять, оглядываясь, таскал я снопы из обноса, а полуобмолоченные клал вниз или в середину.

«Голод — не тетка, — говорили мужики, — а барыня не подохнет».

То, что

я делал, я не считал воровством. «Это моя доля», — думал я, обмолачивая в мешке барскую рожь.

Вечером поехали домой. Князь–мерин плелся так же тихо. Мать так же ругала отца. Нас то и дело обгоняли. Еще издали мы заметили, что на перекрестке, возле лошадиного кладбища, стоят верховые и Косорукий.

— Батюшки, никак трясут! — с дрожью в голосе проговорила мать.

«Трясут» — значит обыскивают.

— У нас, помилуй бог, нечего трясти, — сказал отец.

Я сижу с матерью и чувствую, как она дрожит.

Издали доносится крик. Видно, трясут здорово. Подъезжаем ближе. Солнце скрылось. Я шепчу матери: «Не найдут».

У всех на телегах навалена солома. Это объедки от лошадей. За объедки не ругают, но в них некоторые кладут необмолоченную розвязь. Как только обыскивающие это обнаружат, все летит с телеги.

— Сто–ой! — крикнули передним подводам. Остановились и мы. Впереди не меньше двадцати подвод. Обыскивали пять человек: стражники, объездчик и еще кто-то.

— Есть рожь? — спрашивал стражник, подходя к очередной телеге.

— Что вы, что вы! — говорил мужик.

— Ну-ка, слезай.

Здесь же на загоне огромная куча соломы, отдельные снопы и ворох невеянной ржи. «Невейка» была и у нас. У меня тревожно забилось сердце.

— Фамилия? — спрашивал стражник, если находил рожь.

Этот вопрос больше всего пугал мужиков. Тут уж никуда не денешься, раз записан. Тут тебе штраф, а может, что и похуже.

Следующая подвода, еще и еще… Наша очередь все ближе. На матери лица нет. Зато отец совершенно спокоен. Он ничего не знает.

По тому, как тот или другой мужик, у которого ничего не нашли, ударял по лошади, я догадывался, что у него «искали, да не нашли». Подводы стояли и сзади нас. Почти все сидели на телегах. Мне стало досадно: почему не прогонят мужики этих стражников,, как прогнали тогда со степи возле леса?

Впереди нас — подвода Орефия. Я подошел к ней. Орефий сидел смирно и совсем не кричал, как обычно: «скорей, скорей». «Ну, — подумал я, — если бы у тебя ничего не было, ты бы не утерпел. Ты бы поднял крик на все поле». Сидели смирно и жена его и Костя.

— Слезай! — подошел я к Косте.

Он спрыгнул. Мы отошли.

— Боитесь? — решил я выпытать.

— А то разь нет, — сознался он.

— Много?

—

Хватит.

— В снопах?

— Невейка.

— Это хуже. В мешке аль где?

Костя промолчал. Он не хотел говорить — где.

Я все-таки решил выведать.

— Как хошь хорони, а они найдут. И тогда прямо в острог аль в арестански роты.

— У нас не найдут.

— Разыщут. Телега — она и есть телега. Вверх дном ее перевернут.

— И перевернут — не найдут. Если разбивать начнут, тогда…

— А крепко забито?

— Тятька делал.

— Снаружи незаметно?

— Погляди иди.

Я подошел и посмотрел на телегу. Она, как и все, «на четырех колесах». И никому в голову не придет, что у этой телеги двойное дно. Сверху ровное, а вниз уходит углом.

— Только молчи. У многих такие телеги.

— Сколько там?

— Мер шесть. Да вчера столько да завтра. А у вас?

— Нам прятать негде. Телега худая, солома и то вываливается.

— Наш тятька здорово придумал. Насыпаем сверху, а выпущаем снизу. Вынул дощечку, она и потечет.

Мы пошли с Костей туда, где шел обыск. Только что отъехал Василий Госпомил. У него ничего не нашли.

— Подъезжай! — крикнул стражник.

Следующий — Григорий Стручков, по–уличному, Грига, мужик неопределенных лет. Он не имел на лице ни малейшего намека на усы или бороду. Про Григу и жену его Фросинью нехорошее говорили. Особенно про их детей. Будто один из ребят похож на такого-то мужика, другой — на другого, только ни одного нет похожего на Григу. Фросинья — баба веселая, сплетничать сама любила и аккуратно, почти каждый год, к великому ужасу мужа, рожала детей.

— Есть рожь? — спросил Григу стражник.

— Истинный бог, ни зерна.

Стражник засунул руку в розвязь, пощупал в одном месте, в другом.

— Ну-ка, слезь!

Грига слез, а Фросинья осталась сидеть. Она сидела молча и равнодушно, будто искали не у них, а у других.

— И ты, баба, слезь. Может, под тобой мешок, — сказал стражник.

— Залезь да пощупай! — огрызнулась она.

— Слезь, раз приказываю!

Фросинье, видимо, не хотелось слезать. Она все отодвигалась.

— Слезь, говорю! — еще раз крикнул стражник.

Фросинья поставила ногу на чекушку, хотела было слезть, да вдруг так и грохнулась возле телеги.

— Батюшки, — крикнул кто-то, — с испугу что ль?

Грига быстро подбежал к ней, поднял и отвел в сторону. Только отошел на шаг, как она снова, словно кто пихнул ее, повалилась на бок.

— Еще упала!

Опять Грига поднял ее.

— Стой ты, дура, стой, — шепнул он.

— Силов нет, — ответила Фросинья.