Повести

Замойский Петр Иванович

— Достал?

— Ага!

— Глубоко?

— Не больше сажени.

Мы переглянулись. Вот тебе и полверсты.

— Давай купаться, — вдруг решился я.

— Давай, — согласился Павлушка.

Плавали и ныряли мы не хуже Степки. Скоро мы втроем измеряли глубину, доставая ногой, а то и рукой ил со дна. У самого обрыва было самое глубокое место, но и там достали дно.

— Полеземте в пещеру, — предложил Степка.

— Ты лезь сперва.

Он подплыл к дыре, посмотрел туда. Подплыли и мы и, держась за корни, тоже посмотрели. Пещера таинственнее, чем само озеро. В ней темным–темно.

— Лишь бы дух не спертый, а то скрозь проплыву, — сказал Степка.

— Утонешь.

— Я утону? — опять вскинулся он и нырнул в пещеру. Только ноги его

мелькнули.

— Степка, назад! — крикнул Павлушка.

— Ого–го–о-о! — раздалось из пещеры.

Там он был в три раза дольше, чем под водой. Когда выплыл, тяжело дышал.

— Ну, как?

— Ох, ребята!

— До конца проплыл?

— Не–ет, до конца далеко. Грудь спирает. Чуть голова не закружилась.

— Давайте вылезать, — сказал Павлушка. — Ну ее! Хватит!

После обследования озеро все равно нас не разочаровало. Правда, глубина в нем не в полверсты, а всего в сажень, зато пещера осталась пещерой. Там попрежнему оставили мы и Лейхтвейса, и гиппопотама, и разных зверей. А по ночам в ней, конечно, орудовал водяной. Степка тоже был с нами согласен.

— Эх, Данилки нет! — сказал я. — Он бы в этой дыре клад стал искать.

Мы уселись на берегу.

— А хотите, я про Данилку басню вам прочитаю?

— Давай!

Я вынул тетрадь и, прежде чем приступить к чтению, рассказал, как Данилка совсем помешался на кладах, по целым дням ходит по полю и во все дырки сует палку.

— Только никому не говорите об этом, — попросил я и начал:

ПРО ДАНИЛКИН КЛАД

Расскажу я вам, ребята, Быль простую, без затей, От нее не будет вредно. Жил на свете парень бедно, Пас он стадо, хлопал плетью, Дом у них с худой поветью. Но прослышал парень сей, Будто в горе пастуху, — Верьте этому, не верьте, — Наболтают чепуху, — Помогают шибко черти! Стоит к ним лишь обратиться, Две недели не молиться. Расскажу вам все, как было С парнем. Звать его Данила, Он решился — пусть что будет! Только клад себе добудет, Из земли достанет скоро. Ходит по полю, как ворон. Во все норы глазом зрит. Ночью думает — не спит, Хлеб не ест, воды не пьет, И все время напролет Думой тяжкой удручен. Клад старинный ищет он. Наконец на след напал: Норку зверя увидал. День копал, второй копал... Семь дубинок поломал, Нету клада — вот-те на! Видно, держит сатана! Пропадать, так пропадать! И опять он стал копать. Тут зверек не вынес муки, Вылез — нет на нем лица. «Чтоб отсохли твои руки! Вот не ждал я подлеца! Прочь отсюда, тпрусь–тырря! Не копайся тут ты зря. Не подпасок ты, а слякоть!» И впился зубами в лапоть. Наш Данилка заорал: «Черт напал! Спасите,

братцы! Черт со мною начал драться Знаю я его повадки!..» И пустился без оглядки. Так скажу я вам, ребятки: В голове коль нету лада, Не ищите в поле клада.

Когда я кончил читать, Степка привскочил. У него глаза горели.

— Это ты сам составил?

— Сам.

— О–о-о! — взвыл он. — Вот это… Дуракам какая наука! В голове коль нету лада, не копайте клада! О–о-о!

Я был рад, что угодил ему. В моей басне он, видно, нашел «что к чему».

Павлушка сказал просто:

— Складно. У меня хуже выходит.

А я, польщенный, чувствовал себя неловко.

Бросив прощальный взгляд на Чанго, мы отправились в обратный путь.

Народ ушел на сенокос. Пошли и мы туда. До вечера то возили копны, то сгребали сено.

Несколько стогов уже высились, как курганы. Поверх них лежали связанные на макушке молодые березки, — чтобы ветер не сбил сено.

После ужина бабы, девки и мы с матерью ушли ломать веники. Ломали торопливо и молча. Веники клали, не связывая, в огромный мешок, который нынче же надо будет отправить домой. Домой поеду я, Степка и жена Орефия.

Навалив огромный воз мешков с вениками, связки цепельников, грабельников, больших и малых вил, мы запрягли двух лошадей и тронулись рысью, прислушиваясь — нет ли погони.

В селе мы развезли мешки по домам. Свалил и я свой мешок и пачку цепельников.

Дома мои братья спали. Захар, который и печь топил, и корову доил, спал с Васькой и Николькой перед избой. Сестренка в избе. Я отнес все в мазанку и тоже лег спать.

В мазанке приятно запахло дубовым и березовым листом.

14

Стоял палящий зной. На вытолоченной степи совсем взять нечего. Коровы сбавили молока. Бабы ругали дядю Федора. Начали выгонять стадо почти с полуночи, но это не помогало. Переговорив со старостой и мужиками, дядя Федор решил запускать стадо «самовольно» на скошенную барскую степь. Там остались клочья сена, а возле кустов — и трава. Пасли украдкой, прислушиваясь — не едут ли объездчики.

Подошла «бзырка». Самое проклятое время для пастухов. Бзырку вызывают овода. Достаточно какой-либо корове, особенно молодой, услышать жужжание овода, как она вздрагивает, испуганно оглядывается, выпучивает глаза, задирает хвост трубой и мчится без оглядки, куда ноги понесут. Глядя на нее, вторая, третья, вот уже десяток задрали хвосты, вот и почти все стадо. Нет тогда на них удержу, несутся быстрее лошадей, и все в разные стороны. Мы бегаем, кричим, хлопаем плетьми. Ничто не помогает. Коровы, как бешеные. Немало убегает домой, некоторые — в лес, в поле, но больше на стойло. Там по шею уходят в мутную воду, чутко прислушиваются — не жужжит ли возле проклятый овод.

Однажды все стадо убежало в барский лес. Едва–едва удалось собрать коров. На второй день в степь прискакал объездчик и накричал на дядю Федора. Пригрозил угнать коров, а пастухов оштрафовать.

Дядя Федор тоже ругался. Он советовал объездчику самому попробовать удержать коров в такое время.

— Я тебя знаю! — кричал объездчик. — Ты шустер на язык. Гляди, эта штука, — поднял он нагайку, — походит по твоей спине!

— Ах, ты сопливый черт, — рассердился дядя Федор, — доживи-ка до моих лет да тогда и грози! Ишь, барский барбос!

Погрозившись еще, объездчик ускакал. Старик расстроился, весь день ругался и ударил Данилку плетью за то, что тот, копая новый клад, прозевал двух коров, и они удрали домой.

С вами пропадешь! — закричал он. — Один дурак все поля изрыл, другой — в книжках торчит, третий… — Про Ваньку ничего не сказал.

Вечером старик ходил к старосте, советовался, как дальше быть.

— А ты паси, не бойся, — сказал ему староста.

— Скот загонят, кто отвечать будет?

— Не загонят. Пусть попробуют, мы им тогда…