Поверженные правители
Шрифт:
Талиенц занимал место на одной скамье с Вортингором, советниками вождя и женщинами-старейшинами. Урта подметил, что, слушая речь Вортингора, бард, прикрыв глаза, шевелил губами, вероятно заучивая беседу наизусть.
— У тебя хороший сын, — сказал Вортингор, поднимая чашу с вином за мальчика. — Глаза его говорят мне, что он видел смерть и что он сошелся с нею. И победил ее, коль скоро он здесь.
Урта тоже поднял чашу.
— Мальчишке немало досталось…
— Я могу говорить за себя! — вдруг перебил Кимон, вскочив на ноги и гневно
Урта удивился такой грубости, но сдержанно ответил напрягшемуся всем телом сыну:
— Нет, не можешь!
Кимон, разрываясь между юношеской гордыней и пониманием своего места, не сразу сумел заговорить. Наконец он сказал:
— Я знаю, мне еще предстоит принять вызов, но никто не оспорит, что я совершил уже достаточно, защищая свою крепость, и могу говорить.
— Нет! Не можешь. Сядь.
Кимон помедлил ровно столько, чтобы показать свое недовольство словами отца, и сел. Он скрестил ноги и склонился вперед, уставившись на спящего мастифа у ног Вортингора. Вортингор с минуту разглядывал мальчика, затем кивнул.
— Я сам очень охотно послушал бы тебя, Кимон. Но твой отец, мой добрый друг, прав. Посуди сам. Не сомневаюсь, тебе есть что сказать и есть что предложить. Но в пристойное для того время и подобающим образом.
— Ты очень любезен, — пробормотал Кимон.
— Да. И у меня есть племянник — такая же горячая голова, как и ты. Его нет здесь сейчас, но вы скоро встретитесь. — Он откинулся назад. — Родных сыновей я потерял, всех троих. Они были старше тебя, но не намного. Убиты тогда же, когда погиб твой брат Уриен. Ты помнишь его?
— Уриена? Конечно. Он сражался как мужчина и пал под ударами меча. Меня же, скулящего, собаки уволокли в безопасное укрытие.
— Благодари за то Доброго Бога, — сказал Вортингор. — Теперь перед тобой долгая жизнь.
— Но не собачья жизнь!
— Те собаки, — с упреком обратился к сыну Урта, — были моими любимцами. Один погиб, пытаясь отбить у убийц твоего брата; две другие спасли тебя и твою сестру. Псы, мальчик! И отважные, как герои. Если я завтра умру, они станут твоими.
— Я приму их с радостью, — проворчал Кимон. — Они стары, но я приму их с радостью.
Минуту отец и сын мерили друг друга взглядами.
Кимон заговорил:
— Я буду псом, столь же добрым, быстрым и бесстрашным, как твой пес Маглерд, спасший меня, и Углерд, спасший Мунду. Я стану псом своего отца и стану гордиться этим.
Тогда Урта сказал с горделивой улыбкой:
— У тебя еще будет случай показать себя, Кимон. Слишком много случаев. Еще долго после моего ухода.
— Я с нетерпением жду того времени! Случая, — поспешно добавил он, — а не времени, когда ты уйдешь.
Вортингор расхохотался, расплескивая вино из чаши.
— Потратить столько времени — и проделать такой дальний путь — только ради семейной ссоры и примирения? Ну, если тебе больше ничего не нужно, Урта…
Мир был восстановлен.
Разговор перешел
Вортингор тихо сказал что-то одному из своих советников, и тот вышел из зала, чтобы вернуться несколько минут спустя с помощником. За собой они волочили низкую тележку с распластанным на ней исковерканным деревянным истуканом. Фигура в предсмертном крике одной рукой вцепилась себе в грудь, другую сжала в кулак. Воистину изображение умирающего воина в смертной муке: глаза полуоткрыты, рот разверст, голова запрокинута назад, оружие еще висит на поясе и за спиной.
— Это Морвран, — понизив голос, проговорил Вортингор.
— Один из ваших Мертвых?
— Нет. Один из наших живых. Морвран вернулся из Греческой земли, от пустого оракула в Дельфах.
Кимон в ребяческом ужасе уставился на статую. Урта провел ладонью по отполированному деревянному лицу.
— У него лицо и вид человека, павшего в битве. Ты уверен, что Морвран тот же человек, что уходил?
Тогда Вортингор описал события, последовавшие за уходом в набег и возвращением его меченосцев и копейщиков.
Они возвращались малыми отрядами — от четырех до сорока человек, — гребли на лодках по реке или ехали на украденных лошадях. Многие шли пешком. Все изнемогали от усталости, многие злились, немногие торжествовали победу, хотя принесли с собой лишь те трофеи, что добыли в сражениях на обратном пути.
Родные с радостью принимали мужчин. Вортингор велел развести десять костров по окружности своей крепости, на каждом зажарить быка и свинью и принести глиняные кувшины с пряным терпким элем.
Вортингор всегда любил подарки и праздники и всегда щедро делился.
Несколько дней спустя из леса снова послышался вой, на сей раз на рассвете.
Закутавшись в плащи, несколько воинов и двое Глашатаев выехали к реке сквозь утренний туман. Впереди они увидели изваяния, которые двигались, подняв над головами щиты и выставив вправо мечи. Нагнав деревянных истуканов, они узнали в них подобия тех, кто вернулся живым. Дубовые воины выли по-волчьи, но звук затихал по мере того, как они достигали реки и ступали в воду. В воде их облик сразу расплывался: по реке плыли просто деревянные обрубки, а блеск кожи сменялся шершавыми морщинами дубовой коры.
Мертвые бревна уплыли к морю. Воцарилась долгожданная тишина.
День за днем повторялось то же явление, сопровождавшееся тем же воем. В дубовых воинах теплилась своего рода жизнь. Быть может, они оплакивали свое возвращение к теням.
Тогда из любопытства и в надежде узнать что-нибудь о природе этой жизни в дубе друид — Глашатай Земли — уговорил Морврана, недавно вернувшегося из похода, позволить ему перехватить его копию по дороге к реке. Морвран, пребывавший в неведении, с готовностью согласился. Истукан боролся с Морвраном и четверкой других, но под конец испустил ужасающий вопль и упал, застыв в той позе, которую принял.