Повелитель ветра
Шрифт:
«Рабочие опять свалили раньше, чем мы вернулись. Он поставил жариться семгу. Пока рыба готовилась, повела показать дом, который уже оброс стенами и теперь изнутри покрывался вагонкой. Зашли в комнаты. Так умилял его вид в фартуке! Так тянуло к нему. Обняла. Снова стали целоваться. Ровно в тот момент, когда я подумала, что пора пойти проверить плиту, он сказал: «Прости за прагматизм. Надо идти: рыба сгорит!»
По возвращении отправилась развешивать наши вещи сушиться. Он хотел оставить свои до дома. Я ответила: не люблю, когда в пакете преют мокрые! Он согласился – вешай! «А соседи не будут удивляться, что у тебя на веревке висят мужские
Розетка в домике одна. Когда плитка работает, опасно включать еще и свет. Для готовки он зажег над плитой лампочку на батарейках – свой подарок, а я светила ему фонариком, пока он рассматривал мои фотоальбомы. Фонарик горел тускло, но он уверял, что все хорошо видит. Однако не похвалил даже тех кадров, которыми восхищались все. Я была разочарована. Позже выяснилось, что ничего он там толком не разглядел. А может, мысли были заняты другим.
Все-таки я еще трепетала перед предстоящими нам переменами, поэтому для храбрости надралась привезенного им белого вина. После еды он произнес чудную фразу: «Давай полежим вместе!»
Ярослав с запозданием обнаружил, что находится на пороге описания любовной сцены, главным действующим лицом которой будет его старший друг и учитель. Он зажмурился, чтобы не видеть строк, по которым автоматически бежал взгляд, но успел выхватить что-то, к своей радости, вполне целомудренное:
«…Разговаривали. Он сказал: «Я всю неделю мечтал об этом: твоя голова на моем плече!» И меня буквально преследовала эта простая фантазия… Сказала: «Гад! Вот почему я всю неделю мучилась, только об этом и думала!»
Ярослав отжмурил один глаз. Ему снова повезло – ничего интимного: «…это только с женой. Хотя бы гражданской!» Я услышала так: меня зовут в жены, для начала – гражданские!..»
Ярослав заметил, что пропускает куски текста не случайно: они вычеркнуты простым карандашом. Не замазаны, а просто вычеркнуты. Мол, если ты человек порядочный и нет суровой необходимости, не читай это, пожалуйста! Он отер выступивший на лбу пот. Такую пытку могла придумать только женщина! Не потому, что так уж хочется заглянуть в запрещенное, а потому, что оно же само лезет в глаза! Он положил тетрадь на колени и закрыл широкими ладонями весь текст, кроме следующего разрешенного участка. Свободным от карандашного барьера оказался вовсе обрывок без начала и конца:
«Ни разу позже он не обращался ко мне так: «моя родная». Я решила: раз он предоставляет выбор мне, значит, сам был бы не против, даже за. «Нет! – я истово замотала головой. – Нет-нет, не надо!» – уверенная: он понимает, на что я соглашаюсь!»
Ярослав совсем не понял загадочной фразы. Она говорит: «нет, нет, нет» – и это означает какое-то эпохальное согласие. Он так разозлился, что приподнял ладонь. Пробормотал смущенно: «Ах, вот в чем дело!» Речь шла о системе предохранения и вероятной беременности. Чтобы понять это, Ярославу пришлось пройти через мучительное смущение: откровенная картина, описанная Ксенией, вспыхнула перед его глазами, тем более отчетливая, что героиню сцены он однажды повстречал в интимной обстановке, хоть и в виде астральной проекции, а с героем, то есть Григорием, был знаком тысячу лет…
Да, теперь Ярослав ясно сознавал, что в спальне Григория «встретил» тогда именно Ксению, только была она там совсем другой: не усталой, печальной, обреченно принимающей свою участь, а юной,
Следующую страницу, которая была зачеркнута целиком, он с облегчением пролистнул. Снова отер пот со лба. Можно немного расслабиться: этот листок чистый, без карандашных заборчиков!
«… В этом было столько нежности, свободы, открытости, доверия! Близости!
Потом пили чай – уже не из самовара: на это не было сил!
Говорили об именах. Почему его так назвали, почему меня, кто какие сокращения предпочитает. Ему нравится мое имя: можно звать весело и звонко – Ксенька. Я: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь!» Искренне посмеялся. А какие варианты своего имени он предпочитает? «Гриша, Григорий. Не люблю, когда зовут Грегом: это на иностранный манер, а я же русский и живу в России!»
Он колебался, уехать или остаться до утра. Объяснил: на неудобной кровати спать не может из-за поврежденной в спортивных занятиях спины, да и на работу утром. Я рассказала, как просила у соседки разрешения поставить у ее ворот его машину: мол, друг приезжает, уедет поздно, среди ночи. А та осведомилась строго: «Почему ж до утра не останется?» Он сказал, что ради удовольствия старушки-соседки надо бы остаться. Но в последний момент все-таки передумал.
Сладко было все, сам воздух, растения вокруг, новый дом, старый сарай, заборы были пропитаны сладостью. Сладко было обнять его на прощание у машины, поцеловать в губы. Ложка горечи: расставаться приходится! Попросила: напиши эсэмэс, как доберешься до дома! Обещал. Жду. По расчету, должен был уже доехать. Нет эсэмэс. Пишу сама, мол, как добрался, все ли в порядке? Добавляю: «Не могу заснуть. Ты рядом почти осязаемо!» Это было правдой. Я чувствовала его так, как будто он здесь!»
Как трудно читать! Ярослав то и дело отирал пот со лба. Какой мощный поток энергии льется сквозь этот текст! И ладно бы пробивало по одной сердечной чакре, но чем дальше, тем заметнее другой компонент. Все равно что смотреть эротическое кино, только эффект гораздо сильнее! Поток шел не от текста, а именно сквозь текст, который служил как бы аккумулятором и проводником. Ярослав окончательно понял, почему такой крупный энергетический пробой в кабинете Царевой забирал так несоразмерно мало энергии из окружающего пространства и жизненной силы – из людей поблизости: в «дырку» качалась энергия из другого времени, из прошлого, быть может, самого ближайшего – когда Ксения и Григорий были вместе. Ниточки от этого мини-коллапса должны были протянуться и в настоящий момент, но воздействие их очень трудно, практически невозможно проследить!
«Через некоторое время от него приходит: «Ты тоже со мной, моя милая!» Как-то холодновато мне показалось. Где «родная» и вообще всякие нежности?! Но он, видно, устал до полной невозможности что-либо делать, тем более набирать эсэмэс. Потом мы по какому-то поводу обсуждали, как я хорошо его чувствую. Я первая об этом заговорила, а он неожиданно подтвердил: вот тогда твоя эсэмэс пришла ровно в тот момент, когда я вернулся домой; только я сразу побежал в душ, а после собирался тебе написать. Пример как раз ничего не доказывает: я просто точно рассчитала время.