Потрясатель Тверди
Шрифт:
— Я пойду с тобой! — решил Биорк. — Даже Неуязвимого можно уязвить, в этом я уверен!
— Ты — отец! — сказал Нил. — Как я могу тебе запретить?
Изумленный Эак переводил взгляд с одного на другого.
— О чем вы говорите? — воскликнул он.
— Я расскажу! — сказал туор.
— Почему нет? — отозвался Нил. — Давно следовало ему рассказать! Это и его дело!
Нил налил вина себе и друзьям. Биорк отпил и начал говорить.
— Два ира назад нас постиг гнев Нетона. Верней, мы полагали, что это гнев Нетона, потому что земля Таурана стала
— На редкость четкий ответ для Оракула! — заметил Нил.
— Владыки успокоились! — продолжил туор. — Владыки, но не земля. Толчки продолжались и стали сильнее. Выяснилось также, что не один северный материк, но и Хоран подвержен им.
Тогда, дождавшись положенного срока, вновь спросили провидца. Ответ был: «Ищи на западе Черных Гор!»
Мудрые думали и решили: сие — дело Черного Круга Унгола. Но и лучшим из магов не удалось отыскать след, а сила толчков нарастала.
Подошел положенный срок, и спросили: «Не Черный ли Круг Унгола беспокоит твердь?»
Ответ был: «Нет!» И еще сказал от себя Провидец, что разгневан бог.
А потом пришел в Руну Сегейр, Одинокий Маг, и привел воина. «Вот, — сказал, — один из тех, кто исполнит!» Нил был этим воином.
— Одинокий пришел ко мне, — сказал великан. — И убеждал меня, что Священный Поиск важнее границ. Ему не пришлось убеждать долго.
— Почему? — спросил Эак.
— Три ночи подряд мне снился странный сон: Некто, облеченный Силой, приходил ко мне и говорил: «Иди в Руну, Неуязвимый!»
И Сегейр объяснил мне, что это значит.
— Что же?
— Раз в миллан или еще реже силы Асты приходят в движение. И властные боги не могут вмешаться в него до тех пор, пока не иссякнет поток и не восстановится распределение сил. До тех пор только равный может выступить против равного: человек против человека, маг — против демона, Великий Маг — против Великого Мага. Боги же — только против богов. Так более слабый обретает над сильным власть. Но боги ревнивы. Они не ждут, пока иссякнет поток. Они борются, и это — благо для людей. Раз в миллан выбирают одного из смертных для особого Дара. Дар этот в том, что ничто в мире: ни меч, ни металл, ни огонь, ни камень — не могут принести вреда одаренному. А когда он сделает то, для чего избран, то сам становится богом. Так сказал мне Сегейр. Но условие нарушишь — Дар исчезнет. На ир, на десять иров или навсегда уйдет к другому. Так сказал Сегейр.
— Что же за условие? — спросил Эак.
— Не убивай! — сказал Биорк.
— О! — только и смог вымолвить аргенет.
— Да уж! — согласился Биорк. — Непростое условие для воина. Тем более я не учил его верить в богов! Или в туманные легенды!
— Но я проверил! — сказал Нил. — И убедился, что меч от меня отскакивает! Мой отец может сколько угодно утверждать, что боги — лишь человеческий символ. Но меч, он реален. И Одинокий — величайший из магов. Если
— Ну, — заметил туор, — из магов он единственный, кто их признает!
— Я поверил! — повторил Нил. — И пошел с ним в Руну, учился там, пока не настал срок.
— Нелегко тебе, вождь, было сидеть бок о бок с юнцами! — заметил Эак.
— Он не учился с юнцами, — сказал Биорк. — Его учил сам Одинокий. Отдельно. Когда пришел срок, пошли к Провидцу и спросили: кто пойдет с Неуязвимым? И Провидец назвал имя.
— Кого же? — поинтересовался Эак.
— Тебя!
— Меня? — воскликнул Эак. — Но!..
— Твое имя было названо! — Нил похлопал аргенета по спине. — Твое, и больше ничье. Когда богов цепляют за живое, они сразу перестают темнить!
— Что да, то да! — согласился Биорк. — Ты бы послушал, аргенет, что плела его мать, — он кивнул на Нила, — когда ее спрашивали…
— Постойте! — перебил Эак. — Меня? А как же ты, как же Этайа?
Нил захохотал.
— Нас Провидец не назвал. Мы присоединились сами! — ответил Биорк.
— Видишь, какая ты важная персона! — Нил надул щеки и похлопал себя по животу.
— Вы могли бы мне сказать! — Эак немного обиделся.
— Мы сказали тебе то, что посоветовал Сегейр. И он ясно сказал: ты должен считать, что ты главный. Иначе ты не пойдешь! — пояснил Биорк.
— И он был прав, клянусь мошонкой Хаора! — заявил Нил. — Ты вспомни, мой аргенет, каким ты был там, в Коронате? Я не прав?
— Прав, — согласился Эак.
— Зато теперь ты знаешь! — заключил Биорк. — Вернее, знаешь столько же, сколько и мы. И боюсь, что этого недостаточно!
— Ты поешь, мой аргенет, поешь! — проговорил Нил, отправляя себе в рот огромную порцию фруктового салата с орехами. — Поешь! Это успокаивает!
— Позволь, мой Санти, подарить тебе одну вещь? — сказала Ронзангтондамени.
Они сидели вдвоем на толстых подушках, брошенных на пол беседки в саду, что рос во внутреннем дворике Тангрского дома Генани. Прозрачный ручеек струился по мраморному желобу, разделяя беседку пополам. Запах воды смешивался с запахом тонгорских цветов, не таким сильным, приторно-сладким, как в Конге, а тонким и свежим, приносимым теплым ветерком с овальных клумб, поднятых над нежно-зелеными мраморными плитами, которыми был выложен дворик.
Ронзангтондамени вынула крохотную шкатулку из черного морранского дерева и открыла ее. Внутри Санти увидел перстень. Обрамленный филигранью из светлого металла, похожего на серебро, в центре его пламенел огненный яхонт в окружении шести небольших звездчатых сапфиров. Ронзангтондамени одела его на средний палец правой руки Санти. Перстень пришелся впору, и женщина счастливо улыбнулась.
— Он очень старый! — сказала она. — По преданию, носить этот перстень должен мужчина, потому ни я, ни мать моя, ни мать моей матери никогда не надевали его. Но мужчине он хорош! Мать говорила: он избавляет сердце от лжи, а тело от болезней.