Потревоженные тени
Шрифт:
Тетенька при этом начала было даже фантазировать, как бы она, если бы это было можно, — да вот беда, не все соглашаются продавать, — накупила бы все одних малолетних, так, не меньше шести-семи лет, хлопот за ними много и, действительно, убыли больше, и как бы они у нее росли — совсем как молодые деревца, — а она бы на них смотрела... со временем все работники будут... заплатят за свой корм и за воспитание...
Она начала даже наставлять в этом Мутовкину, удивляться и выражать непонимание, почему это и как это все стесняются, не продают от отцов и матерей малолетних...
—
Это я слышал в первый раз. До тех пор я не слышал, чтобы детей продавали... И потом, меня поразило лицо у тетеньки, когда она это все говорила. Лицо у нее было очень уж какое-то жесткое... глаза тоже узенькие-преузенькие сделались, а сама она улыбалась...
VIII
Это все произвело на меня тогда такое впечатление, что я никак не мог отделаться от него. А было оно не то чтобы гнетущее какое — самого факта, то есть картины продажи детей, я еще не видел покамест, — а я просто все носился, не мог расстаться с мыслью, увижу я этих проданных и купленных ею детей или нет, и как бы это их увидеть. Точно они, эти дети, должны были быть какие-нибудь особенные, не такие совсем, как обыкновенные, а какие-нибудь другие, — и вот в чем эта разница, как она на них отпечатлелась?..
Помню, я спрашивал об этом и у нянек и у гувернантки, но они на это отвечали не то чтобы неохотно или равнодушно, а как-то так, что, дескать, «ну, сам понимаешь — несчастные, что ж тут еще толковать об этом...». А когда я начинал настаивать и приставать с разными вопросами относительно подробностей, как это делают, и проч., они отвечали, уж как-то подозрительно переглядываясь: «а ну как если ты из этого сцену какую глупую сделаешь — бывали эти случаи-то уж не раз...»
С сестрой Соней мне еще меньше удалось выяснить это обстоятельство, то есть чем это все должно сопровождаться и какие такие должны быть эти дети.
— Крестьянские, — сказала она, не поняв хорошо того, что мне нужно.
— Конечно, крестьянские... Но они, должно быть, жалкие.
— Отчего? — удивилась даже она.
— Да как же... Ведь тетя их купит и увезет к себе в Саратов.
— Глупости какие.
— Нет, не глупости! Ты слышала, она вчера за обедом с Мутовкиной-то рассуждала. У нее в Саратове уж много их накуплено...
Сестра, вероятно не слушавшая вчера разговора тетушки с Мутовкиной об этом, внимательно смотрела на меня, точно что-то соображая.
— Ты что-нибудь не то слышал, — наконец сказала она.
— Нет, уж это верно. Я знаю даже, сколько их у нее там, в Саратове, накуплено: их всех у нее одиннадцать...
Она промолчала на это, ничего мне не ответила...
Вечером однажды, в один из этих дней, вдруг совершенно неожиданно явился к нам муж Анны Ивановны Мутовкиной.
—
Если бы это случилось при отце, когда он был дома, Мутовкина, наверное, позвали бы в кабинет, куда к нему вышел бы отец один, там переговорили бы с ним, о чем ему нужно, и тот уехал бы, не показавшись к нам. Но как будет теперь? Меня, я помню, ужасно это занимало, — благорасположение и деловые отношения тетеньки к его жене повлияют ли на его прием, то есть как тетенька велит его принять: позовет сюда или выйдет одна к нему?
— Проси же, — с удивлением и даже с оттенком некоторого раздражения на лакея за его непонятливость сказала тетенька.-
— Сюда? — переспросил Никифор, не понимая, куда его просить.
— Ну, конечно!.. — И когда Никифор ушел, добавила: — Фу, какой дурак...
— Это он потому удивился, — ласково и вежливо, но с оттенком ядовитости, заметила тетеньке гувернантка, — что Мутовкина никогда сюда не принимают. Он обыкновенно туда, в кабинет, проходит...
— А я вот сюда его прошу... Это я уж за это буду отвечать, — так же вежливо и ласково ответила ей тетенька и, по обыкновению, с улыбкой посмотрела на нее.
Вошел Мутовкин, неловко раскланялся и потом поспешил прямо к тетеньке, к ручке.
— От Анны Ивановны, что ли? По делу? — спросила его тетенька.
— От нее, благодетельница.
— Опять напутала что-нибудь? — раздраженно проговорила тетенька.
— Что вы, благодетельница, избави господи!.. Видел ее в городе, купчую она совершает, а я сюда ехал: доезжай, говорит, поскорей, узнай у благодетельницы, не купит ли заодно, дешево тут семья одна продается... Муж с женой, четверо детей...
— Чьи? Кто продает-то?
— Не спросил. Вспомнил потом — далеко уж отъехал...
— И цены тоже не знаешь?
— Нет, цену знаю. За всех шестерых...
Я не помню теперь, какую он цифру сказал, но тетенька как-то сухо приняла это известие. Не показалась эта цена ей выгодной, что ли, или по другому по чему, но только Мутовкин, видимо, не такой ожидал встречи привезенному им предложению.
— Тех-то она купила по крайней мере, за которыми я ее послала? — спросила его тетенька.
— Купила, купила, благодетельница. Как же не купила. Говорю, в городе уж, купчую совершают. Велела еще она сказать, что сама к вам сюда их всех привезет. Боится оставить их там, как бы не наделали чего над собою... да и за детей тоже... Двух-то детей ведь от отцов-матерей берут, — ну так боится, как бы они над ними не сделали чего...
Тетенька выслушала и это все с неудовольствием и только заметила:
— Она бы, дура, хоть заковать-то велела больших.
— Закованы они у нее, закованы, — успокаивающе заговорил Мутовкин. — Как же, закованы. Она и это, благодетельница, мне говорила. Она со всеми с ними у Семенихина на постоялом дворе стоит. Они все с нею, потому, благодетельница, говорит: «Боюсь одних их оставить...» Закованы... Как же — закованы...