Потоп
Шрифт:
— Бред!
— Что? — спросил он, щурясь на заходящее солнце.
— Бред… — робко заговорила она, как ребёнок, который надеется, что его похвалят. — Бред… я ведь вас немножко обманула, правда?
— Да, милочка, что и говорить…
Чуть погодя она подвинулась и неловко прижалась к нему — мешали сиденья. Она закинула его правую руку себе на плечо, потянула её вниз, к вырезу блузки, и положила на правую грудь. Разведя указательный и средний пальцы, сунула в них сосок. Потом сжала пальцы и отпустила их. Повторила эту процедуру три раза, проделывая
— Можешь побаловаться, если хочешь, — шепнула она.
Рука лежала неподвижно.
— Чертовски трудно ехать против света, — сказал он. — Лучше, пожалуй, не отвлекаться.
Он вцепился в руль обеими руками, а она всё прижималась к нему.
— А ты не сумеешь, — спросила она наконец, — заехать за мной в Паркертон и отвезти домой в пятницу?
— С удовольствием.
— Я тебе дам телефон подруги.
— Очень буду рад.
Немного погодя она подняла голову и выпрямилась.
— Я тебе больше не нравлюсь?
— Что ты. Ты мне очень нравишься, детка.
Голос его в эту минуту был хриплым от волнения, потому что Леонтина Партл была Леонтиной Партл, а Бредуэлл Толливер был Бредуэллом Толливером, и в этом было всё дело. Он даже надеялся, что она поверит в то, что он сказал.
Глава двадцать восьмая
Аббот Спригг, упёршись животом в стойку кафе «Вовек не пожалеешь», читал театральный раздел воскресного «Нью-Йорк таймс». Обычно он держал последний выпуск газеты под стойкой, и, когда не было посетителей, а их, как правило, не бывало, упирался животом в стойку и самозабвенно прочитывал всё, что там печаталось о театре.
Вернее говоря, читал, если папаша, старый Спригг, владелец кафе, который был тут за повара, этого не видел и не придумывал для него какого-нибудь занятия. Или, что ещё хуже, не приставал с вопросом, почему человек, который уже побывал в Нью-Йорке, ошивался среди всяких янки и прочих подонков и с треском там провалился, любит вспоминать о своём провале и тратит кровные деньги на газету, где пишут о тех, кто добился успеха. Или же, поглядев на его живот, туго обтянутый белым пиджаком не первой свежести, спрашивал, где ещё, кроме как в цирке, будут платить деньги, чтобы поглазеть, как бочонок с требухой, набитой пирогами и пивом — ведь на сожранные им пироги и пиво уходит, почитай, вся выручка кафе «Вовек не пожалеешь», — кривляется в городе Нью-Йорке?
Но старик Спригг был на кухне и сидел там на стуле, уронив голову на доску для рубки мяса, а Аббот Спригг читал театральные новости, когда Бредуэлл Толливер вошёл в кафе и заказал рубленый бифштекс с кровью и пиво.
— И вы выпейте со мной, — пригласил Аббота Бред и, пока жарился бифштекс, выпил с ним пива.
Аббот небрежно, как профессионал профессионалу, сообщил ему, что недавно прочёл в «Таймсе» о том, как большие расходы на постановки в театрах вдали от Бродвея губят искусство.
— А вот когда я там работал, — сказал он, — в этих театрах жили только искусством. Там была полная самоотдача.
Он
— Да, сэр, там царила полная самоотдача, — повторил Аббот почти шёпотом.
Бифштекс был готов. Бред выпил ещё пива и пригласил Аббота выпить с ним. Аббот откупорил новую бутылку, упёрся животом в стойку и стал негромко рассказывать. Когда он оставил среднюю школу в Мемфисе и поехал в Нью-Йорк, чтобы стать актёром, у него был неверный подход. Он старался выразить в роли себя.
Он рад, что ему пришлось вернуться в Фидлерсборо и встать за стойку, где жарят котлеты, потому что тут он каждый день видит разных людей. Он наконец понял, что нужно для того, чтобы стать актёром. Нужно смирение.
Теперь он это знает. Он несколько раз повторил слово «смирение». И слово «сострадание» он тоже повторил несколько раз.
Бред заказал яблочный пирог с кофе, и Аббот Спригг, вернувшись, перегнулся к нему ещё ближе, ещё сильнее упёрся животом в стойку. Он спросил, теперь уже совсем шёпотом, не сможет ли мистер Толливер поговорить о нём с мистером Джонсом. Не согласится ли мистер Джонс, чтобы он прочитал ему какой-нибудь отрывок. Когда они будут снимать фильм о потопе, не даст ли ему мистер Джонс возможность попробоваться на роль.
Бреду хотелось, чтобы этот балбес не пригибался к нему так близко и не дышал в лицо. Смотреть на этого балбеса он не мог, потому что в тёмных блестящих глазах балбеса сквозила неприкрытая боль. Он молча пил кофе.
Аббот Спригг говорил, что, когда Фидлерсборо затопят, отец его больше работать не будет. Ноги у него отказывают — слишком много приходится стоять. Он уже достаточно стар, чтобы получить пенсию. Сам-то он ушёл со сцены в Нью-Йорке только для того, чтобы как-то утешить отца, когда скончалась мать, но стоит отцу выйти на пенсию — и он снова уедет в Нью-Йорк. Теперь уж он знает, что надо, чтобы стать великим актёром. Нужно смирение. Нужно сострадание.
Бред встал. Он не произнёс ни слова. Взял свой счёт и заплатил деньги. Потом посмотрел на жирное лицо взрослого человека, откуда смотрели тёмные блестящие мальчишеские глаза, из которых вот-вот потекут слёзы. Словно приступ тошноты, к сердцу вдруг подкатила жалость.
— Послушайте, — сказал он, и голос его мог по ошибке показаться злым. — Я сделаю что смогу. Поговорю с Яшей. Будем надеяться. Пока.
— Мистер Толливер, ах, мистер Толливер! — приговаривал Аббот Спригг, выйдя из-за стойки и провожая его до двери. — Я так буду стараться! Я выложусь весь, мистер Толливер, я, мистер Толливер, вас не подведу…