Потоп
Шрифт:
А Бубенчик улыбался ему прямо в лицо, и в улыбке его теперь уже не было ничего идиотского. Он шепнул, улыбаясь:
— Эй, дядя, хороши ведь слепые девки, а?
Бред на секунду застыл, вытаращив глаза на его ухмыляющееся и теперь уже вовсе не идиотское лицо.
— Ах ты сволочь, — сказал он, — ах ты…
Но не успел досказать того, что хотел.
Быстрым кошачьим движением Бубенчик сбил его с ног.
Лёжа на горячем гравии, Бред дотронулся до онемевшей скулы, злобно поглядел вверх на Бубенчика, который продолжал улыбаться, а потом тяжело поднялся на ноги и двинулся на него.
Бубенчик,
— Отвали, дядя, — остерёг он его дразнящим шёпотом, в котором не было и признака идиотизма, — отвали, у меня же первый разряд по боксу, слышь, дядя?
И, позвякивая бубенцами, грациозно отступил на шаг перед тяжеловесным напором противника.
— Говорю тебе, дядя, — шептал он, — лучше отвали. Старикан ведь… помирать пора…
Бредуэлл Толливер замедлил шаг. На секунду замер на месте, потом двинулся снова, свернул направо мимо стоявшей наизготовку фигуры и твёрдым шагом пошёл в контору. Бубенчик следовал за ним с левого бока, продолжая нашёптывать:
— Выгнать меня не удастся. Я тут и сам закругляюсь. В шесть вечера получаю расчёт и качу в Чикаго.
Бред молча шёл, гравий трещал под его шагами.
— Можешь, конечно, звякнуть шерифу, — шептал Бубенчик, — и он меня заберёт. Но помни, дядя, суд Линча нынче не в моде в таком передовом штате, как Теннесси. Поэтому меня будут судить. Гласно. А я вызову в свидетельницы слепую шлюху.
Бредуэлл Толливер повернулся, но тот, пританцовывая, отступил и, ухмыляясь, занял позицию.
— Осторожно, дядя, — шептал он. — Давай не делать betise, то бишь глупства, прошу прощения, я хочу сказать, не стоит щеголять южным рыцарством, ей-Богу же, твоя шлюшка Леонтина…
Бредуэлл Толливер набычился и тупо уставился на Бубенчика.
— Кто же не знает мисс Партл? — шептал Бубенчик. — Тут, видно, многим по вкусу слепые девки. А вы, мистер Толливер, — ещё бы, конечно, я знаю ваше имя, — вы мне вот что скажите, мистер Толливер…
Бредуэлл Толливер поглядел на очень красивое, ухмыляющееся лицо, которое придвинулось к нему с сочувственной фамильярностью, — кожа ярко золотилась, где на неё падали косые солнечные лучи. Потом быстро отвёл глаза на раскалённый гравий, куда уже упала тень, на взгорок, где заходящее солнце сверкало на известковой верхушке и кедрах, на «Пряничный домик» и «Шоколадный коттедж», на всю эту причудливую бутафорию, на громадную вывеску, где сказочный принц в пижаме склонялся над пышной подругой, на рекламу электромассирующего матраса и Блаженства для лентяя, которого Бредуэлл Толливер теперь уже порядком вкусил, на другую вывеску, откуда чёрная образина вещала:
Он отвернулся и зашагал к машине.
А Бубенчик, не отставая, шептал:
— Мне так любопытно, мистер Толливер. Ну скажите как мужчина мужчине, презрев разницу в цвете кожи и всю эту муру, ну поделитесь, поделитесь со мной…
И вдруг Бубенчик исчез. Бред подошёл к машине, где сидела, наклонившись вправо и вцепившись в дверцу, очень бледная Леонтина и тихонько повторяла:
— Что случилось?
— Успокойтесь, — сказал он тихо. — Ничего особенного не случилось. Немножко поспорили из-за сдачи. — Он помолчал, садясь в машину. — Но они оказались правы.
Он вывел машину со стоянки на бетон.
— Вот именно, дали сдачу! — сказал он. — Здорово, а?
Он повторил слово «сдача» и захохотал. И, смеясь, почувствовал, что не только смеётся сам, но что посмеялись и над ним. Однако он был рад, что кто-то ещё способен смеяться.
Мортимер Спарлин, он же Бубенчик, стоял, провожая взглядом уносившийся на запад белый «ягуар». Он стоял, освещённый заходящим летним солнцем Теннесси, ещё полный яростного возбуждения, чувствовал, как кровь стучит у него в ушах, ощущал пустоту и лёгкость в животе, странный кисло-сладкий металлический привкус во рту, словно ночной запах после грозы, и всё время глотал слюну. Когда машина скрылась, он подошёл к «Шоколадному коттеджу» и открыл дверь. Потом защёлкнул за собой задвижку. Кинулся ничком на смятые простыни под розовой лампой.
Мортимер Спарлин закрыл глаза и почувствовал, что возбуждение ушло. А что осталось после этого, он не знал. Он прижался лицом к простыне, ещё хранившей запах плоти и плотских утех. Ему чудилось, что он погружается в черноту, потому что не знает, что у него осталось.
Нет, он знал, что осталось: страх.Страх не перед тем, что существует в мире. Страх перед чем-то в себе самом, но он не умел этого назвать. Не знал, что это, но, лёжа тут, ощущал, что оно в нём живёт. Он подумал: Что-то должно случиться.
Он услышал жужжание кондиционера как дальний сигнал о том, что однажды что-то непременно случится. Он услышал, как у него колотится сердце.
Мортимер Спарлин, двадцати четырёх лет от роду, чьё обаяние и чувство собственного достоинства отмечали все университетские характеристики, был необычайно способным студентом, изучавшим романские языки. Получив диплом с отличием в Чикагском университете, он проучился год в университете Фиска — знаменитом негритянском учебном заведении в Нашвилле, родине Юбилейных Певцов Фиска, выступавших перед коронованными особами. Один из тамошних профессоров работал над темой, которая интересовала Мортимера, к тому же ему хотелось испытать, как себя чувствует негр на Юге. Теперь он это знал.
Знал это по себе. По тому, что чувствует сам.
Но со всем этим было покончено. Через две недели, получив стипендию в Римском университете, он полетит в Рим. Он надеялся, что в Риме всё будет по-другому.
А теперь, лёжа на кровати под розовой лампой и уткнувшись лицом в уже неподвижный электромассирующий матрас, он дрожал при мысли, что сам он и в Риме не будет другим. И в Риме он останется самим собой, вот в чём беда, и неизвестно, сможет ли он это вынести.
Они двигались на запад, в Паркертон, со скоростью шестьдесят миль в час, и она наконец заговорила — впервые с тех пор, как они выбрались из мотеля «Семь гномов».