Потешная ракета
Шрифт:
– Логгин, отец Логгин.
– Братья как раз сей час пойдут к трудам.
Игумен выбрался из-за стола и приоткрыл окошко.
Отец Логгин взглянул в проем.
По усыпанной багряной листвой мощеной дорожке к лабораториям шагала Феодосия в одеянии монаха.
– Она! – торжествуя воскликнул отец Логгин. – Феодосия Ларионова, приговоренная год назад в Тотьме к сожжению в срубе за колдовство и множество других премерзких преступлений, о коих даже не хочется и упоминать в святых стенах. Самолично присутствовал на казнении. – От сих словес отец Логгин слегка смешался и поспешно добавил: – То, что она тем не менее сумела избегнуть казни –
Игумен пребывал в смятении, которого, впрочем, не выказал, ибо за двадцать лет игуменства много чего повидал на белом свете.
Он молча сел за поставец, сцепив персты.
– А был ли ваш монах этим летом в грецких Метеорах? – утвердительным тоном задал отец Логгин еще один вопрос.
– Ей, да, – ответил игумен. – Феодосий паломничал в Грецию в составе делегации.
«Значит, было мне не видение, – возликовал отец Логгин, расправив плечи. – Не восставшая из пепла и праха нечистая сила, а подлая живая Феодосья оказалась в одном со мною месте. Вот так встреча!»
– Как же вы, простите, бабу от мужа не отличили? – одержав верх в опознании, обрушился с обвинениями отец Логгин. – Неужели никто ничего не заметил? Откуда она прибыла? Что рекши?
– Привел Феодосия некий стрелец, сказал, монах беспамятный, прибился к сиверскому обозу, помнит только имя и родство – Ларионов, рекомендован вологодским моим знакомцем, отцом Василием, – припомнил игумен. – Несмотря на утрату памяти, выказал, впрочем, знание латыни, рисования и готовальни. Обнаружить естество у нас, как вы понимаете, невозможно: монахам запрещено взирать друг на друга без одежд. Обитают они поэтому по одному в келье. В бане специально возведены перегородки, каждый моется в своем чулане, замкнувшись изнутри, дабы не искушаться на телесное взирание с похотью.
Дело принимало опасный для монастыря и настоятеля оборот, потому игумен Феодор напустил вид озабоченный и одновременно благодарный.
– Отец Логгин, договоримся так: я в короткие сроки самолично произведу следствие, возьму преступника под заклеп и не медля пошлю за вами, куда укажете. Предлагаю пока сохранить сию вещь меж собой – ни мне, ни вам не нужны обвинения в упущении или укрывательстве преступника.
Отец Логгин вынужден был мысленно признать, что часть вины лежит и на нем – не усмотрел, не проследил лично за ходом казнения, отвлекся на глупый багровый туман (теперь он ясно вспомнил все подробности того дня) и другие пустые суеверия. В общем, поддался всеобщей панике, охватившей темную тотемскую паству. И как ни хотелось ему в это же мгновенье покарать проклятую Феодосию, виноватую в его мучениях и в готовности по минутной слабости продать душу дьяволу, он сурово свел белесые брови и согласно кивнул головой.
Выпроводив с отеческим видом отца Логгина, отец Феодор крепко задумался.
Баба! Ведьма! Беглая казненная! Куда ни кинь – везде клин.
Впрочем, у игумена еще теплилась слабая надежда, что сие – навет, обусловленный сомнительной внешностью Феодосия. Ибо терять зело ученого монаха либо свой пост, а то и живот ему не алкалось. В сем рассуждении настоятель решил не пороть горячку, а продумать порядок действий. Ибо даже приставить к Феодосию тайного наушника али соглядатая было затруднительно – не прикажешь, в самом деле, позрить за Феодосием в бане! А что, как в межножье у него действительно окажется не мужской уд, а женские лядвии? Ведь, взирая на женский подчеревок, ратоборец
Феодосию переполняло густое, пестроцветное счастье! Словно долго продиралась она сырым черным ельником и вдруг вышла на залитую солнцем поляну, усыпанную цветами, где на мягкой мураве сидел белоголовый сынок Агеюшка, и смеялся, и тянул к ней ручонки, перемазанные земляникой. События последних дней вдруг обрушились на Феодосию, словно самоцветы, хлынувшие из клада, какой, известная вещь, всегда сокрыт в месте, куда упирается своим столпом спускающаяся с небесных сфер радуга.
Внезапная встреча с отцом Логгином в грецких Метеорах не удивила ее. Феодосия не держала обиды на бывшего своего духовника. Сколько раз вспоминала она события, случившиеся год назад в Тотьме, и все больше убеждалась, что действия отца Логгина, предавшего ее казни, были во благо, ибо сим Господь указывал ей путь к встрече с сыночком Агеюшкой. Ведь коли бы не тяжкое хожение в юродстве и сожжение по обвинению в колдовстве, не бывать бы Феодосии в московском ученом монастыре, где почти готова к полету на сферы небесные пороховая ракета. Хотя теперь, когда выяснилось, что сыночек Агеюшка жив, ступа для полета на сферу небесную уже не нужна.
Вернувшись из Метеор в ставший родным монастырь, Феодосия, как и уговаривались перед расставанием, отправила со случайным отроком короткую записку в Сокольничью слободу, к Олексею. Олексей же, вместо того чтоб ответным словом уговориться о встрече, той же ночью лихо перемахнул через каменную ограду монастыря и пробрался в келью Феодосии, ибо хотя задвижки на всех келейных притворах имелись, но запирать их уставом было заповедано.
Мерцала алым огоньком лампадка, Феодосия лежала на постном своем ложе, с умилением грезя о маках, оливах, полях и виноградниках Греции. И, словно в сладком сне, услыхала биение сердца Олексея, шептавшего любовные словеса, и дрочившего с нежностию ея белую шею, и ласкавшего стегна, и не сумела более сдерживать томления в подпупии. Не могла она в полной мере наслаждаться близостью с мужем, ибо в юродстве лишила себя женского естества, за что и носила среди добрых тотьмичей прозвище «дурка безпохотная», но в объятиях Олексея на несколько минут забыла об одиночестве и почувствовала себя желанной.
– Грешники мы, – шептала после Феодосия и гнала Олексея прочь, но ушел он лишь со вторыми петухами, когда набаял, как пробился к воротам на Красной площади и ловко бросил под ноги царю Алексею Михайловичу нарочно купленный дорогой кафтан, дабы ступил государь, спешиваясь, не в сырую лужу.
– Должон он теперь жаловать меня повышением в службе, воздвигнуть сокольником, а то и начальником! – уходя, баял Олексей. – А ежели не оценит верности моей, озлоблюсь! – И пригрозил напоследок: – А ты готовься посягнуть за меня в замужество! Соболей тебе под ноги брошу, не то что кафтан!
На коленях каялась Феодосия в грешном любострастии в святых стенах, ибо исповедаться не могла, и клялась не впускать более Олексея в келью свою. А спустя три недели вдруг услышала от отца Логгина невероятную весть: Агеюшка жив!
Долго Феодосия обливалась счастливыми слезами, низвергаясь ниц перед иконой Иверской Божьей Матери. А Она с печальной нежностию взирала на Феодосию, крепко прижимая к Себе своего младенца.
Вернувшись в келью, Феодосия не находила места – зело хотелось с кем-нибудь поделиться нежданной радостью. Но с кем?!