Потерянный взвод
Шрифт:
Шли над пропастью. Она дышала холодом и притягивала мертвой силой. А впереди уже виднелась долина, россыпь кишлачных построек.
«Пора», – замирая от ужаса, решился Прохоров. В памяти поплыли печальные лица отца, матери, смутно – Зойкино, в желтом ореоле распущенных волос, потом – сосредоточенные и строгие, как фотографии в личных делах, лица Иванова, Боева, Черняева… «Все, конец, – сказал себе Прохоров. – Отсчитаю десяток шагов и все». Он прошел десять шагов и еще несколько, но все медлил, медлил… Сдавило грудь, он задыхался. «Еще немного». Он оглянулся. Молодой афганец смотрел себе под ноги. И тогда Прохоров резко бросился в сторону, пробежал
Наконец с него слезли, встряхнули как мешок, поставили на ноги, Прохоров тяжело, надсадно дышал, сердце колотилось где-то в горле. Рядом стоял меченый, хмуро усмехался, ворчал сквозь зубы, а молодой, в пиджаке, что-то быстро-быстро говорил, ожесточенно жестикулировал. Прохоров, конечно, ни черта не понял и отвернулся. Он совершенно не чувствовал тела, в голове стоял шум, время от времени он сильно вздрагивал и покачивался, с трудом удерживаясь на ногах.
– Зачем помешал мне, собака! – Прохоров хотел крикнуть, да не получилось, издал лишь слабый хрип: – Чтобы кишки из меня выдавить, чтоб на дольше хватило?
Он закачался, повалился на землю.
– Дай байад русано та, жир тыр жира вуспарыл ши, хокаши кавылай ши [15] , – быстро пробормотал что-то «культурный». Меченый промолчал.
И снова они шли цепочкой. Прохоров – со связанными руками, конец веревки – у парня в пиджаке.
Он еще раз пытался вырваться, но тщетно. Юный бородач был начеку.
Ночевали они в горах, в долину не спускались. Степан ворочался. Сон не шел. Парень сидел у костра, грел руки. Время от времени он поглядывал на пленника, и Прохоров видел красные огоньки, которые отражались в его глазах. Потом он отворачивался, почесывал свою куцую бородку и сонно моргал.
15
Надо быстрей передать его русским, а то он убьет себя.
Под утро Степан забылся, а проснулся от громких голосов. Меченый и «культурный» яростно спорили, размахивали руками, вот-вот схватятся за ножи. Степан видел, как меченый вскочил, будто ужаленный, забросил за спину свой автомат и скрылся в темноте. А молодой крикнул ему что-то напоследок, затем повернулся к своим, те загалдели, вразнобой закивали бородами. «Не поладили», – рассеянно подумал Степан.
В полдень они вышли на асфальтовую дорогу. Когда их обогнал грузовик и протарахтела навстречу «бурбухайка» – автобус, увешанный цветными бирюльками, Прохоров, наконец, понял, что идет по шоссе. На крыше автобуса жались люди. Прохорова они проводили равнодушными взглядами. И он ответил им тем же равнодушным взглядом. Веревки с него сняли, как только тронулись в путь. Ему опять дали воды, хлеба, а юный обладатель его автомата хлопнул Степана по плечу и весело сказал:
– Шурави, шурави!
Прохоров ни бельмеса не понял и сплюнул себе под ноги. «Хорош шурави: измученный и ободранный».
Он шел по горячему асфальту, такому ровному и приятному для израненных ног, непривычно было видеть и ощущать большую дорогу. Куда его вели? Ведь первый же встречный бронетранспортер – и он спасен, если не успеют прихлопнуть – торопливо и без жалости.
Юный
Парень снова хлопнул Прохорова по плечу.
– Мать честная… – прошептал Степан. Впереди он увидел характерные очертания поста, приземистую башенку боевой машины пехоты, торчащую из-за некоего подобия дувала. Бесформенные бойницы по сторонам…
Прохоров хрипло вскрикнул, задохнулся от неожиданности. «Беги!» – стрельнуло в голове. Он оглянулся на конвоиров. Те смеялись… Он ускорил шаг, его качнуло, как пьяного, и, уже не чувствуя ног, побежал, страшась одного: чтобы маленький пост не исчез подобно миражу, сотканному в горячем воздухе.
С поста их заметили. Из-за дувала спрыгнул крепыш, голый по пояс, с обожженными плечами. За спиной у него болтался «АКМ», а из-под панамы лихо торчал облупленный нос. И у Прохорова тут же брызнули слезы, как только увидел эту неказистую фигурку русского мужичка, в котором все как есть напоказ: и самоуверенность, и бедовость, и лукавство.
– Братишка, милый, свой… Наконец-то… Я уже все, думал – все. – Прохоров бросился к парню, не пряча слез, плохо соображая, что говорит.
А крепыш растерянно шагнул назад и на всякий случай поправил автомат за спиной.
– Эй, вы это… Назад. Кто такие?
– Свой я, свой. На духов нарвались мы… – Он обернулся, афганцы стояли молча, с достоинством. – Всех, всех до одного… Понимаешь? Один я… – Прохоров вытирал рукой слезы, размазывал их на грязном, заросшем бородой лице.
Рыдания сотрясали его. Он не заметил, как появился еще один человек, тоже голый по пояс, загоревший до черноты.
– Семиязов! Это кто такой?
– Да вот, товарищ старший лейтенант, вроде как афганцы привели… Раненый, кажется. Еле стоит, – крепыш развел руками.
– Вижу… Пошли, дорогой, будем разбираться. Отведи его, Семиязов.
Прохоров снова оглянулся на афганцев, те уже что-то говорили, офицер кивал головой.
– Автомат! – рванулся Прохоров.
Юный бородач понял, снял с плеча оружие, протянул его Прохорову, но старший лейтенант быстро перехватил:
– Тебе он сейчас не нужен.
Афганцы улыбались снисходительно и дружелюбно. Тут появились другие обитатели поста, обступили его, сквозь слезы он видел их удивленные взгляды, а на некоторых лицах – выражение короткого ужаса. Он помнил, как зашли под тент и он сразу повалился на землю. Потом ему принесли пить, и Степан пил жадно, долго, судорожно вздрагивая худым кадыком, поперхнулся, стал кашлять, отдышался и снова попросил воды. Кто-то снял у него с головы колпак, начал поливать голову.
– Его в баню бы…
– Да не в баню – в госпиталь!.. Ты, зема, с какого полка? Звать-то тебя как?
– Молчит…
– Да он еле дышит. – Крепыш присел на корточки и заглянул Прохорову в глаза. – Надо поесть ему дать. Я открою тушенку, товарищ старший лейтенант?
– Не надо ему ничего давать, – строго заметил офицер. – Ты когда последний раз ел?
– Молчит. Кранты…
– Надо у него руку посмотреть, – не унимался крепыш.
– Не надо. До госпиталя дотерпит.
Ему еще дали выпить чего-то необыкновенно сладкого и вкусного, и он скорее догадался, что это обыкновенный чай со сгущенкой.