Потерянные Наследники
Шрифт:
— Охренеть… — выдохнула она, а Алина только улыбнулась, принимая из рук Томаса пальто.
— Вы так одинаково реагируете, — шепнула она, когда я наклонился к ней, чтобы поцеловать, не в силах сдержаться от переполнявшего меня предвкушения. Как мальчишка из фильма, что в рождественское утро бежал к елке за подарками.
— Я проверю, быть может и вправду послышалось, — донёсся до нас приближающийся голос бабушки, Анны Ивановны, — о, гляди-ка, и не совсем оглохла ещё! Здравствуй, моя рыбонька золотая! — Она звонко чмокнула подскочившую к ней Алину и, ласково обнимая одной рукой прильнувшую к ней девушку, потянула
И я, пропустив мимо ушей поправку Агаты насчёт моего имени, шагнул к этой почти незнакомой мне старушке, что обняла меня, как собственного внука, накрыв своим теплом и непередаваемым ароматом чего-то родного и совершенно необъяснимого. Это была всего лишь белоснежная пуховая шаль, укутывавшая ее плечи, но, думаю, именно так пахла родительская любовь.
— Сколько же сегодня гостей у нас! — снова заговорила Анна Ивановна, когда Алина упорхнула в глубину оранжереи, чтобы поздороваться с Михаилом Васильевичем. Агата же беспомощно таращилась на меня из своего угла так, будто я стал сектантом.
— Андрюша, вы же одно лицо! Это твоя сестричка, о которой ты нам рассказывал? — Старушка ласково улыбнулась, от чего паутина морщинок ярким рисунком расчертила ее лицо. Томас почти незаметно подтолкнул Агату в направлении Анны Ивановны.
— Доброе утро, рада познакомиться, меня зовут Агата, — скороговоркой выдала она, протягивая для пожатия руку. Бабушка мягко рассмеялась и ловко притянула мою в конец обалдевшую сестру к себе на грудь.
— Иностраночка, по дому не тоскуешь на нашем севере? — Ласково спросила она, поглаживая Агату по волосам. Мы с Томасом внимательно следили за моей сестрой, уткнувшейся носом в плечо Анны Ивановны, опасаясь, как бы та не выдала нечто, в своём репертуаре, но нет.
— Я дома, — спокойно отозвалась Агата, распрямляясь.
— А это что за красавец? Не стой в дверях! Какую думу там думаешь?!
— Я Томас, — представился телохранитель, с готовностью приближаясь и наклоняясь для объятий.
Когда же мы, миновав кадки с пальмами и грядки с засохшей землёй, вышли к беседке, где все так же пыхтел самовар, стал понятен запах еловых иголок. В самом центре оранжереи в большом железном ведре стояла самая ободранная, самая щуплая и длинная ель, которую нам с Агатой когда-либо доводилось видеть. Но то, с какой любовью Михаил Васильевич обхаживал и нахваливал ее, просто не позволяло нам взглядом или смешком оскорбить ее.
— Ребятки! Как вы вовремя! Самое время наряжать нашу красавицу! Алюшка, дружочек, пока я знакомлюсь, принеси коробку с игрушками, пожалуйста.
Спустя пятнадцать минут коробка была изъята на свет божий, пластинка в граммофоне сменена, и вся оранжерея утонула в бурлящем нотном потоке джаза.
Агата все никак не могла взять в толк, в чем же крылся подвох, в какой момент будут сброшены маски радушия и тепла, а на смену неподкупной заботе придут деньги, выпивка и семейные разборки. Мне так хотелось крикнуть ей, что этого не случится! Здесь не случится. Но я понимал, что скоро она сама расслабится и ожидание подвоха растворится в этой непередаваемой атмосфере.
Мы никогда не наряжали ёлку. Никогда не видели прежде гирлянду со стеклянными огоньками, которую нужно было распутывать и раскладывать на хрупких еловых ветках с такой осторожностью,
А ещё, наши рождественские деревья не были колючими, со своими мягкими упругими и пышными ветками. А тут… нужно все было делать с особой осторожностью, чтобы не уколоться и не уронить одну из тех уникальных игрушек, которые встретили новых годов больше, чем любой из нас, прибывших в католический сочельник к этой настоящей русской ёлке. Этим игрушкам нечего было бояться. Никто не выбросит их вместе с елкой, как это всегда делалось у нас. Пройдёт месяц, и они также заботливо будут уложены в коробку до следующей зимы. Впрочем… к чему я все это рассказываю, все вы и так это знаете.
Агата, стоя совсем близко к ёлке, задумчиво разглядывала стеклянного щенка, что лежал у неё на ладони с отколотым ушком. Я догадывался, что занимало ее мысли в тот момент. Она впервые сожалела о рождественском великолепии, что свершилось в нашей квартире накануне. Один звонок и одна стопка купюр, и стая дизайнеров приезжала с готовым проектом украшения дома. Безликим, вычурно-искусственным и бездушным. Не хранящим никаких воспоминаний, не оставляющим после себя ничего.
— Ну-ка, Алюшка, неси стул, будешь звезду надевать!
Голос Михаила Васильевича вывел Агату из оцепенения, она ещё немного покрутила собачку в руке и, повесив игрушку, отошла от ёлки.
— Зачем же стул, — я улыбнулся, — Алин, иди ко мне!
Девушка приблизилась и, не успела она сообразить, как я нагнулся и, обхватив ее за колени, легко водрузил себе на плечи. Алина радостно завизжала и вцепилась мне в свитер.
— Не урони меня, — предупредила она.
— Никогда, — прошептал я. Приняв из рук Томаса большую пятиконечную алую звезду, я передал ее Алине, а она осторожно насадила ее на еловую верхушку. Я отступил подальше, чтобы полюбоваться на законченную работу.
Никакой системы, никаких пропорций, никакой логики. Это была самая красивая елка в моей жизни. А судя по тому, как блестели Агатины глаза, и в ее тоже. Я спустил Алину на пол и прижал к своей груди, когда Анна Ивановна начала кричать:
— Раз-два-три! Елочка! Гори!
— Матушка, не достаточно громко, — прокряхтел Михаил Васильевич, согнувшись где-то позади ели, — а ну-ка! Все хором!
И мы крикнули. Все мы прокричали, чтобы елка зажглась. Огоньки вспыхнули разом, от чего Агата взвизгнула от неподдельного восторга. Голубые, оранжевые, красные, зеленые и желтые лампочки подсвечивали прозрачные стеклянные игрушки, наполняя их таинственным, почти волшебным сиянием, погружая нас в настоящее детство, где дети оставляют деду морозу молоко и печенье, слушают сказки и верят в волшебство. Агата почти пританцовывала от радости, глядя как горящая звезда и огоньки отбрасывали причудливые блики на стеклянный потолок.