Потерянная, обретенная
Шрифт:
– Неужели тебе не хотелось бы иметь все эти чудесные вещи? – искренне изумляется Рене.
– А ты не замечала, что боа идут только высоким и худым дамам? Остальные выглядят так, словно повесили на себя колбасу, сделанную, по странной прихоти мясника, из меха.
– Зелен виноград, – понимающе кивает Рене.
– Неужели ты читала Лафонтена! – в свою очередь поражаюсь я.
Разговор происходит на улице Камбон, возле отеля «Риц» – в свободную минуту Рене любит приходить сюда и глазеть на нарядную публику. Иногда нам удается войти и посидеть в холле, в глубоких креслах, пока не подойдет швейцар
– Конечно, – говорит Рене и подбоченивается:
Лис-гасконец, а может быть, лис-нормандец
(Разное говорят),
Умирая с голоду, вдруг увидел над беседкой…
– Рене!
На нас начинают оборачиваться прохожие. Мне досадно. Рене слишком любит привлекать к себе внимание, а я терпеть этого не могу.
Виноград, такой зрелый,
В румяной кожице!
Наш любезник был бы рад им полакомиться,
Да не мог до него дотянуться
И сказал: «Он зелен —
Пусть им кормится всякий сброд!
Тут Рене делает такую потешную физиономию, что я не могу больше сердиться. Мне понятно, что знание басен Лафонтена она вынесла вовсе не с уроков французской словесности. Басне ее научила мать, а еще – вот так поднимать руку и строить рожицу.
– Что ж, не лучше ли так, чем просто сетовать? – заканчивает она и хохочет.
– Ну посмотри же повнимательней! Боа толстит шею, а огромные муфты и вовсе сплющивают фигуру. Кажется, что по тротуару катится меховая бочка. К тому же этот фасон юбок мешает передвигаться. А корсеты! Это же настоящая пытка! И эти тяжелые ткани, украшения…
– Просто тебе не идет корсет, – заявляет Рене. – И ты ничего не понимаешь в роскоши. У тебя даже уши не проколоты. И никогда не было драгоценностей.
Она права, мне в самом деле не идет корсет. И у меня никогда не было не то что драгоценностей, а даже тех медных, с разноцветными стеклышками, брошек, которыми любят щеголять крестьянские девушки. Но я чувствую, что дело тут в чем-то более глубинном. Я впервые ощутила вкус свободы. Всю свою жизнь я была заперта в обители, жила по чужим правилам, выполняла указания старших. Мне нельзя было идти, куда хочу, разговаривать, с кем хочу, я просто не знала, что у меня есть желания, потому что даже мой внутренний мир регулировался попечительницами. И теперь я словно опьянела от свободы, мне не хотелось сдерживать себя ничем, даже слишком тесной одеждой. А платья сейчас носят чрезвычайно узкие, да еще стянутые внизу, так что дамы семенят и переступают, словно стреноженные лошади… Мне же виделись какие-то легкие и мягкие наряды, свободные, как я сама, и такие же шляпки.
И уж тем более я не собиралась из-за тряпок попадать на содержание к мужчине. Сама мысль об этом казалась дикой. И, должна признаться, не из соображений морали, а потому, что я не хотела никакой власти над собой. Попасть в зависимость ради шляпки, украшенной перьями страуса? Нет уж, благодарю вас! Лучше и не желать никакой шляпки, не мечтать о мехах и тряпках!
И все же мечта у меня есть. Там же, на улице Камбон, в витрине, я вижу другую шляпку. Она проста и прелестна, как те, что носила в спектакле Мадлена Форестье –
– Какое убожество! – кривит губы Рене. – Знаешь, вместо этой жалкой ленточки я бы повязала золотой шнур, а рядом…
Я не дослушиваю, что Рене собирается разместить рядом – гнездышко ржанки с золотыми яичками или огромный букет незабудок. Пораженная неожиданно пришедшей мыслью, я сжимаю ее руку.
– Рене, мы должны вести себя разумно, экономить, и тогда… Тогда весной мы поедем к морю!
Складка, появившаяся на лбу Рене при словах «разумно и экономно», сразу разглаживается.
– К морю? На курорт?
– Да, да, – отвечаю я. – И мы научимся плавать и нырять, и будем лежать в шезлонгах на пляже, и играть в мяч…
– …и познакомимся с миллионерами! – кивает Рене.
Пусть с миллионерами, думаю я. Море! Я увижу море! Эта простая мысль заставляет мое сердце биться сильнее, я и сама не понимаю, почему она так волнует, так радует меня…
Уходя, я оборачиваюсь, чтобы напоследок взглянуть на чудесную шляпку. Но вижу только навес из белого полотна над витриной, который бьется от ветра, вижу скачущие черные буквы на нем:
«ШАНЕЛЬ».
Глава 8
Весной мастерская Рене получает большой заказ, наши фонды пополняются, и к июню, тщательно пересчитав наличность, мы решаем осуществить свою заветную мечту – съездить на курорт в Довилль. Я очень взволнована предстоящей поездкой – ведь я и в Париже почти нигде не бываю, кроме колледжа и театра. Нас ждет огорчение: дешевых билетов уже нет, к морю едут все. И мы пускаемся на невиданный для себя расход: покупаем дорогие билеты во второй класс. Мы долго с удовольствием рассматривали розовые прямоугольники картона. Второй класс! Мягкие диваны, тонкие ароматы, цветы, неслыханная роскошь!
В купе нет никаких цветов, а пахнет, как и во всем поезде, углем и пылью, но я даже не успеваю ощутить разочарования. Предотъездные хлопоты так меня утомили, что я засыпаю, едва войдя в вагон. А Рене…
Что ж, Рене, кажется, времени не теряет. Сквозь сон я слышу ее нежный, воркующий смех – так она смеется только когда рядом мужчина, и мужчина привлекательный. Меня отчего-то берет досада. Я испытываю странное недовольство, как будто она покушается на что-то, принадлежащее мне. Проанализировав это чувство, понимаю, что мне просто хотелось еще поспать, а меня разбудили. Но показывать, что проснулась, я не намерена. Мне совершенно не хочется вставать с дивана растрепанной, помятой, с отпечатками жесткой вагонной подушки на щеке. Дождусь, пожалуй, когда мужчина выйдет на площадку покурить. А если он не курит?
Но я знаю – курит. В купе чувствуется легкий аромат его табака.
И тут звучит его голос:
– Так значит, вы еще никогда не видели моря?
Этот голос прекрасен. Он мягок, словно бархат. В нем отчетливо слышится иностранный акцент. Кроме того, наш сосед по вагону второго класса говорит как власть имущий. Как человек, уверенный в своей силе. Мне самой кажется странной моя проницательность.
– Такая юная девица и совершенно одна?
Видимо, Рене молча указывает на меня, потому что в голосе ее собеседника слышится усмешка: