Потерянная, обретенная

Шанель Катрин

Так мы и прибываем в обитель: не вполне еще протрезвевший дядюшка Маливуар, бледная Рене, Луиза с младенцем на руках и я, наполовину спящая, наполовину грезящая наяву. Но, невзирая на страшную усталость, я чувствую, что в моей жизни произошло что-то очень важное.

Глава 6

На некоторое время мы с Рене становимся объектом внимания всей обители. На нас смотрят и сестры, и пансионерки, даже самые маленькие, даже те, до кого пока не доходит смысл произошедшего.

– Я бы не позволила Луизе ехать с вами! – сокрушается сестра

Мари-Анж. – Она сделала это тайком. Очень опрометчивый поступок! Но вы прекрасно проявили себя, барышни. И Луиза, и малыш в полном порядке, лучшего и пожелать нельзя. Но откуда вы знали, что нужно делать?

– О, это не я, – отказывается от своей части славы Рене. – Я боюсь крови и вообще большую часть времени провела в обмороке. Это все Катрин.

– Катрин? – в устремленном на меня взгляде сестры есть что-то новое. – Наверное, ты видела, как это происходит у животных?

Я неопределенно киваю, но потом решаю сказать правду.

– Просто я читала книги в библиотеке.

– Книги? – сестра кажется испуганной.

– Ну да. «Трактат о физиологии» Лонге, «Описательную анатомию» Крювелье, потом еще «Гинекологию» де Куртю и «Родовспоможение» Пинара.

– Но… зачем, дитя мое? С какой целью?

– Мне хотелось узнать, зачем из меня каждый месяц идет кровь.

Сестра Мари-Анж откидывается на спинку стула. Она и хмурится, и улыбается, и я не понимаю, что она чувствует. Рене тоже смотрит на меня во все глаза.

– А ты тоже читала эти книги? – обращается к ней сестра.

Рене мотает головой.

– Ты не могла бы оставить нас на минутку?

– Да, конечно.

И, дождавшись, когда Рене прикроет за собой дверь:

– Видишь ли, Катрин, обычно сведения такого рода, гм… Не сообщают девочкам твоего возраста. Но времена меняются, неведение теперь не считается таким уж благом даже в самой консервативной среде. И потом, я уверена, ты читала эти книги, руководствуясь не каким-либо тайным чувством, а жаждой познания. И эти новые знания пошли тебе на пользу… Не говоря уж о Луизе и ее ребенке.

– Что с ними будет? – задаю я давно вертевшийся на языке вопрос. Я не очень понимаю, какое такое тайное чувство имеет в виду сестра, но мне и не хочется выяснять.

– Луиза выйдет замуж за отца своего ребенка, – отвечает сестра Мари-Анж. Мне кажется, она говорит теперь со мной иначе, как с равной. – Он из деревни, славный парень. Все будет хорошо. Не сомневаюсь, что они захотят видеть тебя крестной малыша.

Я киваю. Мне хватает ума держать при себе свои догадки. Но, полагаю, отец ребенка Луизы вовсе не из деревни. И он не «славный парень», а просто мерзавец. Но сестрам про это знать необязательно. Надеюсь, и Рене будет молчать.

– Иди отдохни, детка, – говорит мне сестра Мари-Анж. – А на досуге подумай, не хочешь ли ты стать акушеркой, когда подрастешь.

Сейчас я не в состоянии думать о чем-либо, кроме своей подушки. Но все же в дортуаре отвечаю на безмолвный вопрос Рене:

– Сестра Мари-Анж считает, что из меня могла бы получиться акушерка.

– Ты будешь монашкой? – в ужасе шепчет Рене.

– Не

знаю. Может быть. Если честно, мне совершенно не хочется выходить замуж. И я чувствую, что вполне могла бы обойтись без детей.

– Я тоже, – соглашается Рене. – После того, что я видела… Брр! Знаешь, когда…

Но я уже не слышу, что она говорит, – я сплю.

Через две недели Луиза выходит замуж. Ее жених – уже немолодой мужчина. У него висячие прокуренные усы, натруженные руки и добрые глаза. На Луизе ярко-желтое платье, слишком узкое и короткое для нее. Сестра Мари-Анж держит на руках малыша. Он немного окреп, не так похож на червячка. Жених Луизы отводит меня в сторону и благодарит.

– Кто знает, что бы с ними стало, кабы не вы, барышня. Не обидьте уж нас, будьте мальчонке крестной матерью.

Мне неловко смотреть ему в глаза, я соглашаюсь, чтобы только это поскорее кончилось. Но крестины мне нравятся. Жан такой хорошенький в своей кружевной рубашке и чепчике! Я чувствую себя совсем взрослой и важной особой. Как крестная мать, дарю малышу золотой наполеондор и медальон с изображением святого Иоанна. Разумеется, все это мне не принадлежит – и монету, и медальон дали сестры-викентианки, чтобы я одарила ими незаконнорожденного мальчишку. Когда я беру Жана на руки, у Луизы делаются беспокойные глаза, совсем как у приютской кошки Минуш, когда девчонки начинают тискать и ласкать ее котят. Я смотрю на Луизетту и думаю: а моя мать? Она держала меня на руках? Ей было тревожно меня отдавать?

Время пришло, о да, время пришло! Я отправляюсь к сестре Агнессе – теперь она старшая в обители, и ей придется ответить на мои вопросы, хочет она этого или нет. Когда-то сестра Мари-Анж пообещала, что одна из старших викентианок расскажет мне о моей матери и моем рождении. И вот этот день настал.

У сестры Агнессы свой кабинет, расположенный в конце длинного коридора. На полу лежат разноцветные квадраты света из высоких витражных окон. Я стараюсь не наступать на красные пятнышки – мне кажется, что они живые.

Сестра Агнесса сидит за своим огромным, словно Ноев ковчег, столом. За ухо заложен карандаш, она погружена в счета. Но когда я вхожу, отодвигает бумаги в сторону. Сестра очень мало изменилась с тех пор, как отчитывала меня за украденную сливу и испачканный передник. У нее длинное желтое лицо, крупные передние зубы приподнимают верхнюю губу, отчего лицо имеет презрительное выражение. Но я знаю, что сестра Агнесса – хороший человек и относится ко мне неплохо. Она говорит:

– Садись, Катрин.

Я сажусь в скрипучее кресло. У него неудобная резная спинка, и я стараюсь расположиться на краю. Сестра Агнесса открывает ящик стола, достает лакированную коробочку, коробок спичек и небольшое блюдце. Открывает коробочку – в ней тесно лежат тонкие папиросы. Сестра Агнесса зажигает спичку и закуривает. Я смотрю на нее во все глаза. Сестра выпускает дым через ноздри – две серебристо-синие струйки – и смеется:

– Вот такой за мной водится грех. Что ж, Катрин. Давай посмотрим, что у нас есть для тебя.