Потайная дверь
Шрифт:
– Все институции, места и людей мы знаем самое большее по имени, – говорил он, вымучивая на своём лице выражение сожаления. – Но при этом хотели бы стать частью здешнего общества, ведь в конце концов наши предки родом отсюда.
– О, весь Лондон знает, что всю предыдущую жизнь вы провели в тропиках Вест-Индии, как бы в дикости и вдали от всякой культуры! – воскликнула леди Уинтерботтом. – А ещё и это ужасное кораблекрушение! – Её хорошенькое личико показывало искреннее сострадание, соединённое с решимостью и жаром. – Поэтому мы и приехали, Реджи и я! Чтобы оказать вам поддержку и быть вам
Кораблекрушение явилось для нас новой загадкой, которую нам следовало позднее разгадать самостоятельно. Похоже, это было частью нашей легенды, о которой мы явно знали не всё. А пока мы удовольствовались той информацией, которую мимоходом ухватили в ходе последующего разговора.
Среди прочего мы узнали, что в клуб нельзя явиться просто с улицы, как в какую-нибудь пивную, даже в том случае, если у тебя правильный гендер. Для этого требовалась рекомендация члена, потому что такой клуб есть сиятельный круг. Конечно, в данном случае это не составляло проблемы, поскольку лорд Каслторп был членом всех важных клубов для почтенных господ и знал практически каждого. Он тут же заявил о готовности поехать с Себастьяно в «Уайт» и ввести его туда. Себастьяно бросил в мою сторону короткий взгляд, который выражал всё: старина Реджи был послан нам самим небом.
То же относилось и к леди Уинтерботтом. Она рассказала нам о нескольких заведениях, куда имеют доступ и дамы, причём список оказался весьма обозримым. Важнее всех, пожалуй, были альмак-балы, куда приходило потанцевать и поболтать избранное общество, то есть все, кто обладал рангом и именем. Но туда приходили только по приглашению, а приглашения исходили исключительно от нескольких строгих дам, зарекомендовавших себя в обществе, и с ними, следовательно, нужно было находиться в добрых отношениях. Леди Уинтерботтом была очень хорошо знакома с двумя из этих дам и заверила меня, что я уже очень скоро буду танцевать там котильон.
Котильон. Это слово мне не пришлось заносить в список, потому что я знала: это танец. Правда, я не имела никакого понятия, как его танцевать. Ифигения сразу пообещала при первой возможности показать мне все его па.
Да и в остальном – к моменту отъезда наших посетителей мы уже были с ними на дружеской ноге. Хотя бы из-за одного того, что мы каким-то образом были связаны родством. Бабушка Ифигении со стороны матери была вторым браком замужем за лордом Фринтоном, а его шурин был внучатым племянником третьего графа Фоскери, чей младший брат некогда эмигрировал на вест-индийский остров.
– Он, должно быть, и был вашим дедушкой, – объявила Ифигения. – Возможно, даже прадедушкой, тут мне надо навести справки поточнее.
После чего Реджинальд счёл, что мы как родственники непременно должны называть друг друга по имени. Мне и Себастьяно нечего было на это возразить, напротив, ибо лежало на поверхности то, что эти двое нам ещё очень могли пригодиться. Себастьяно и Реджинальд условились о встрече во второй половине дня, чтобы вместе отправиться в Уайт-клуб, а мне Ифигения собиралась позже представить камеристку и после этого взять с собой на прогулочную поездку в Гайд-парк, потому что там в это время дня каталось всё женское
– Я могу свести тебя с важнейшими людьми тона, – пообещала она. – Скоро ты почувствуешь себя в городе абсолютно как у себя дома.
С распланированным таким образом днём мы однозначно продвинулись в исполнении нашей задачи, тут мы с Себастьяно сошлись во мнении, распрощавшись с Ифигенией и Реджинальдом.
Расходились мы лишь в вопросе, что означает тон (моё пока что последнее слово в списке незнакомых). Себастьяно считал, что это синоним старых аристократов, тогда как сама я склонна была прочитывать за этим лучшее общество.
Кроме того, Себастьяно полагал, что Реджинальд выглядел в точности так, как Кен-жених, я же полагала, что он скорее похож на Криса Хемсворта – это имя мне всё-таки вспомнилось в конце беседы. На что Себастьяно утверждал, что даже не слышал никогда этого имени. А вот Кена-жениха, поучал он меня, хорошо знают все, даже маленькие дети. Потом, правда, выяснилось, что сам он узнал Кена-жениха совершенно случайно, потому что у его кузины был Кен, и Себастьяно однажды сбрил ему волосы, чтобы посмотреть, вырастут ли новые. Ему пришлось купить кузине на свои карманные деньги нового Кена, а старого ему разрешили забрать себе.
– Поверь мне, я в точности помню его лицо, – сказал он. – Потому что оно оставалось всегда одинаковым, даже после того, как я выместил на нём свой гнев.
– А что ты сделал бедняге Кену?
Об этом он поначалу не хотел мне говорить, но я не отставала и в конце концов узнала, что он вырвал ему руки и фломастером написал на животе: «Давай реви!».
– Руки я ему потом обратно приделал, – рассказал Себастьяно. – А надпись фломастером так и не стёрлась.
Я ждала, когда у меня пройдёт приступ смеха, а потом велела миссис Фицджон принести мне пальто и сумочку, чтобы ехать вместе с Себастьяно к мистеру Скотту.
Джерри встрепенулся из своей дрёмы, когда мы подошли к карете и приветствовали его. Он быстро спрыгнул с облучка.
– Милорд! Миледи! Простите меня, я тут задремал!
– Это пустяки, – сказала я. – Ночь у тебя была такая же короткая, как и у нас.
Ну да, может, и не такая короткая, мысленно поправила я себя, ведь мы с Себастьяно перед тем, как отправиться спать, ещё попробовали себя в качестве моделей, демонстрирующих нижнее бельё.
Джерри распахнул перед нами дверцу. При свете дня было видно, что лицо его усеяно веснушками. Я хотя и знала, что ему уже семнадцать, и даже ломка голоса у него уже была позади, но выглядел он лет на двенадцать. Как мальчишка, которому ещё полагается ходить в школу.
– А это, кстати, Джако, грум. – Он указал на худого пожилого типа, которого я до сих пор даже не видела, потому что он стоял на запятках кареты. Джако был одет в голубую ливрею, а лицо его было сморщено, как засушенная голова из трофеев индейца. О предназначении грума я могла лишь гадать. А для начала просто внесла его в список новых слов.