Постскриптум

Anzholik

— Я хочу от тебя дочь или сына. Или и сына, и дочь. Чем больше, тем лучше. — Где-то я это уже слышала.

— Маньяк, — фыркаю беззлобно и возвращаюсь в зал, спиной чувствуя его взгляд.

С одной стороны, мне приятно, что Алексеев упорствует и хочет еще детей. С другой… прошла всего пара месяцев. И пусть в его паспорте теперь шесть штампов, и он свободен, а точнее не свободен, потому что мой. Я все еще не готова к такому шагу. Хочу увериться в стабильности, отлаженности и постоянстве, а потом будет видно. Я ведь не отказываю категорически, просто прошу

времени. Многого прошу, что ли?

***

— Ну, ты чего не собрался еще? Кто уверял, что в пятницу вечером, которая, к слову, сегодня, пойдет с нами на каток, а-а? — Руки в боки, брови сведены к переносице, и, всем своим видом выражая возмущение, стою и смотрю на наглую Алексеевскую морду, развалившуюся на диване и смотрящую какой-то фильм.

— Зай, давай в следующую, м-м?

— Нет.

— Я устал, у меня нога ноет, и уже стемнело. — Отмазы такие отмазы. Пытаюсь стянуть его с дивана, но оказываюсь в капкане его рук.

— Сейчас подключу Илью к уговорам, и мало тебе не покажется, — ворчу и ерзаю. — Сложно, что ли, полчаса в сугробе поваляться? И тебе не повредит, и ребенку радость, давай, поднимай свою аппетитную задницу и шевелись. Я потом вознагражу. Обещаю. — Игриво улыбаюсь, заканчивая.

— Вот с ЭТОГО и надо было начинать, — коварно в ответ, и уже спустя пятнадцать минут мы втроем вываливаемся из подъезда. Чтобы меня сразу же сгрузили в четыре руки в сугроб. Ну, вот что за несправедливость? А? Начинаем беситься. Облепленные по самую макушку снегом, с вырывающимися облачками пара из рта и красными носами. Счастливые, слегка уставшие, но чертовски довольные. И я вижу, как лучатся светом карие глаза, знаю, что сама такая же. Только задирать голову к небу и благодарить не стану. Не хочу напоминать о нашем существовании. Быть может, забыли, а это значит, что остаток дней мы проживем спокойно. Разве это не лучший исход?

***

— Куда бы ты хотела поехать? — Лежим, жуем крекеры и смотрим какое-то мыло по телевизору.

— Не знаю, ты что-то уже присмотрел? Я думала, мы в этом году никуда не поедем. Тем более летом. — Зеваю, не закрывая рот, и обрушиваю зубы на его плечо. Толком и не укусив, скорее слегка царапнув.

— Одно я знаю точно — не в Таиланд. — Щипает за бедро мстительно. Не больно. Игриво скорее.

— О, какая радикальность. Могу узнать, почему? — Догадываюсь и даже уверена, в чем причина. Просто интересно, сколько он еще будет припоминать Микеля. Велосипед детский, когда-то подаренный португальцем, — сплавил, ибо транспорт сыну он, видите ли, будет выбирать у нас сам. Что вы, что вы. Притащил потом аж три сразу: один поменьше и два взрослых, только вот вытащить его покататься нереально практически.

— По кочану.

— Отелло, — глупо хихикаю, уткнувшись лицом в его живот, продолжаю смотреть разворачивающуюся драму на экране. — Мы можем поехать зимой, и мне плевать куда, если честно. А летом скатаемся к моим родителям или к Лизке на Украину, м-м?

— Если мне согласятся разбить отпуск на две части, то ради бога. А если нет, тогда выбери: зима или лето.

—

Зима, и мы поедем в Таиланд. — Пытаюсь не заржать, но сдержаться не получается, и вибрация проходит по нашим телам от моего смеха в его кожу.

— Заноза.

— Упрямец.

— Если мы поедем в Таиланд, то ты снимешь пластырь, скажем… осенью. — Опять двадцать пять. Вздыхаю. Но, как говорится, надо искать компромиссы. Что уж поделать. Тяну паузу в несколько минут. Стреляю псевдо-яростными взглядами.

— Хорошо, я сниму ненавистный тобой пластырь.

— Скажи честно: ты не хочешь просто рожать или именно от меня? — Неприятно режут вопросы, в которых проскальзывает крупица отчаяния и тоски. Делаю ему больно. Дура. Но нельзя ведь слепо идти на поводу? Плавали — знаем.

— Леш, я хочу. Просто…

— Просто что? Что мне нужно сделать, чтобы ты подарила мне ребенка? Почему ты снова лишаешь меня этого? Я хочу видеть, как изменяется твоя фигура, почувствовать толчки малыша в твоем животе, слышать, как бьется его сердечко на УЗИ. Лин, мне это нужно. Мне уже почти сорок! Не мучай меня, ну что тебе стоит?

— Ты поменяешь паспорт.

— Зачем? — не понимает. Смотрит удивленно. А мне и смешно, и нет.

— Чтобы не было в нем целой своры штампов. — Да, мне это не нравится. Очень сильно не нравится. И раз уж он просит пойти на такой шаг, то я тоже имею право что-то потребовать взамен.

— Договорились. — Тянет на себя, укладывает спиной на свою грудь, прижимает сильно-сильно. И я, растаявшая в его объятиях, упираясь затылком в мужское плечо, не подозреваю подвоха. А проворные пальцы скользят к моему животу и одним четким движением срывают пластырь. У меня даже писк из груди от неожиданности вырывается. — Остальные я уже выбросил, — торжествующий шепот.

— И это, по-твоему, нормальное поведение взрослого мужика? — возмущаюсь. Кожа горит после его манипуляций. Легкое раздражение просачивается в кровь. Алексеевская, мать его, тирания продолжается. Вздыхаю, складываю руки на груди.

— Я просто люблю тебя и не хочу терять время зря.

Сказал как отрезал. Молчу, надувшись, но в глубине души я с ним согласна. Нельзя терять время. Оно слишком непостоянно и скоротечно. Да, ведь? Да и мне уже далеко за тридцать, и одному богу известно, сколько потребуется времени, чтобы я забеременела. Но пообижаться — святое. Чтобы в следующий раз не радикальничал, а учился считаться с моим мнением, а то подумаешь, потерпел он полгода. Постоянно поднимая эту тему и с каждым разом усиливая напор.

— Тогда начинай обустраивать третью комнату. А то вдруг у нас с первого раза получится, что потом все в спешке делать?

— Да я собственными руками там каждый угол переделаю, главное, чтобы получилось. И побыстрее. Нам надо многое еще успеть. — И как-то загадочно звучит его «многое». Я так-то не собираюсь сейчас рожать одного за другим, да и о чем речь, еще минимум две недели гормон в крови будет препятствовать зачатию, а дальше… Если судьба, то будет Леше счастье. Да и мне, конечно же. Я просто вредничаю.