Постскриптум
Шрифт:
— А я хочу, чтобы он остался, почему он не может остаться? — нарастающий плач. Требовательные карие глазки.
— Я останусь, — прорезается голос у виновника.
— А потом ты опять поедешь домой. И тебя опять не будет несколько дней. А я хочу, чтобы ты был.
Нос хлюпает, на моих руках влага с его щек. И такая острая боль в сердце, что вздохнуть все сложнее. Где он выход? Где?
— Я буду, когда ты очень-очень скучаешь — звони мне, и я сразу же буду приезжать. Договорились?
Не то. Чувствую, как протестует ребенок у меня на руках. Беспомощно плачет.
—
— Сыночек, давай я сделаю тебе какао, а потом вы с папой ляжете смотреть сказку, — глажу по волосам. Целую в нахмуренный лоб.
— И он останется и отвезет меня завтра? — Вот почему вопрос задан мне? Кто-нибудь скажет, почему я сейчас сижу и разгребаю все?
— Конечно, отвезу, перестань плакать, все хорошо. Зачем ты расстраиваешься перед сном? — Кажется, отцовский голос действует получше моего сейчас.
Выдыхаю несколько судорожно. Встаю с ребенком на руках и иду на кухню. Тяжело. Спина протестует, но душевное состояние Ильи куда важнее.
Замолкаем. Леша куда-то быстренько собирается, и я боюсь, что он сейчас хлопнет дверью и не вернется. Совсем. Тогда я просто сойду с ума. Не потому, что я не могу без него. Сын не может.
Подношу дитеныша к шкафчику, он сам достает какао. А после молоко. Наливает и сыплет столько, сколько я ему говорю. Все так же вцепившийся в меня клещом. Илье необходим сейчас тесный контакт. И ближе меня никого нет и никогда не будет.
Не скрываю облегчения, когда слышу щелчок входной двери. Вернулся. Слава богу. Спустя пару минут чувствую, как ребенок тянется в сторону, а там Леша, который перехватывает эстафету.
— У мамы спина сильно болит, а я тяжелый, — жмется к отцу. Немного успокоившись и перестав хотя бы плакать. Уже радует. Только вот мои разбросанные чувства в кучку не собираются. Я потерянной тенью передвигаюсь по кухне. Слушаю, как они разговаривают. Что-то обо мне. О том, что не нужно меня расстраивать. И как мне сложно. И много всего, но не вслушиваюсь. Потому что больно и грустно. Потому что сжимается все внутри, скручивается, как пружина.
— Держи — Сев на корточки возле них, протягиваю кружку с горячим напитком. — Аккуратненько, как я учила, малюсенькими глоточками. Какао очень горячее. Хорошо?
— Угу, — бормочет, вмиг став счастливым ребенок. Как мало ему нужно… И как много мне теперь надо наскрести внутренних ресурсов, чтобы залатать трещины, которых возникает все больше.
— Я пойду, расстелю вам диван, и будете спать, договорились?
— Да, с папой.
— С папой, — киваю. Замечаю, что Леша уже предусмотрительно притащил с собой мягкие спортивные штаны и борцовку. Умно. И как-то паршиво одновременно. Это именно то, о чем я говорила. Жизнь на две семьи.
Готовлю им постель. Руки немного непослушные, а голова начинает нещадно болеть. А как же хочется курить… Легкие буквально зудят от желания быть пропитанными горьким дымом. Что я и делаю, едва они располагаются в комнате.
Курю до головокружения, сдерживаю слезы, пытающиеся вырваться. С каждым днем все усложняется в разы. Какими-то огромными шагами. Тотальными.
Ровно в таком же состоянии ложусь на излюбленный пол на кухне. Вытягиваюсь во весь рост до хруста костей в поджатых пальцах ног. Легкое расслабление проходится по телу. Откровенная радость, что все поутихло и есть пара часов сна, отключки измученного мозга. Пауза. Пусть и слишком короткая, но… Что есть, то есть.
И так тихо в квартире. Темно и умиротворенно. Начинаю засыпать, медленно втягиваясь в окутывающую дрему. На грани сознания слышу тихие шаги. И не понимаю, то ли снится, то ли взаправду. Приоткрываю глаза, совсем немного, маленькую щелочку. А там Леша стягивает майку и наклоняется. Видимо, боясь разбудить, осторожно приподнимает край пледа и проскальзывает ко мне на импровизированное ложе. И чего вот на мягком диване не спится, а?
Оглаживает живот, пусть и через ткань… но даже это обмурашивает мое тело.
— Леш, — тихо зову, дав понять, что я не вырубилась окончательно.
— Спи, — в ответ так близко, потоком воздуха. Поворачивает меня на бок. Прижимает спиной к своей груди. Крепко-крепко. Ровно так же мы когда-то всегда спали. Как две ложки, влипнув друг в друга телами. Правда, голыми. Правда, куда более расслабленными.
Полосует изнутри такое привычное и далекое действие. И вероятно, не только я расшатана вся и в остаточном шоке. Потому как поведение Леши в крайней степени неуместно сейчас. Но он будто себя успокаивает. Эгоистично и именно так, как ему нужно. Забирается рукой под мою майку. Не прекращая легкие касания к животу. Трогает шрам, поднимается выше. Описывает круги вокруг пупка. Еле ощутимо. Вроде.
— Ты ледяная, заболеть хочешь? — вскользь губами за ухом. Кончиком носа по мочке и в основание шеи комком дыхания изо рта. Вторая рука пролезает мне под шеей и прижимает к себе еще сильнее. Такой горячий на контрасте. И вроде все довольно целомудренно… Пока он не ныряет к груди и не сжимает ее. Кожа к коже. А меня словно клеймят, мне так невыносимо жарко становится. Горячие пальцы на животе и по ключицам, будто расплавленный металл размазывают по телу.
— Перестань. — Выдержка почти на нуле. Я слишком устала отталкивать и бороться. Успокаивать себя, одергивать и проклинать. Вымоталась капитально. На пределе, почти за чертой. Хватаю его руку, что на груди устроилась и бесцеремонно дразнит сосок, зажимая тот между большим пальцем и указательным. — Леш, остановись, — диаметрально противоположные мыслям слова слетают с губ.
Игнорирует. Впрочем, ничего нового. Только целует жадно шею и плечо, оттянув ворот майки, которая уже задралась едва ли не до груди. И я жалею, что снова в стрингах… или не жалею. Спорно. И мне так нравится эта твердость, упирающаяся мне в ягодицы, и не нравится. Наверное. Это все так нужно мне сейчас, чтобы забыться, и в тоже время вопиюще неправильно. Он женат. И сейчас лежит со мной, когда где-то в паре кварталов в постели его ждет законная супруга. Он не имеет право так поступать с нами обеими. Но у меня нет никаких сил бороться.