Постскриптум
Шрифт:
— И квартиру можно было снять побольше и поприличнее.
А вот тут я его почти убиваю взглядом. Как же у него все просто. Когда баблом можно задницу подтирать, а некоторые вот ночами не спят, чтобы оплачивать даже такое говно-жилье.
— Можно даже на Луну полететь, если есть деньги и желание, — шиплю в ответ. Отвожу взгляд. Избегаю. Хочется прогнать, но шуметь нельзя. Потом сына фиг уложишь. А это, как следствие, пропуск сада и бешеная гонка весь день, чтобы успевать и за ним смотреть, и работу работать.
— Подыщи удобный вам вариант, я буду оплачивать. Вместо алиментов. Так будет
Это, конечно, разумно настолько, что я решаю вообще промолчать. Ибо скандалить не время и не место. Как и желать ему засунуть свои деньги поглубже и подальше. Потом. Все потом выскажу. А сейчас пусть думает, что я покладистая и сонная, а потому самое время манипулировать. Наивный.
— И надо решить вопрос с отцовством. Я хочу иметь документальное подтверждение.
— Может еще ДНК сдать? — Двадцать минут. Ну какого хрена так медленно?!
— Это лишнее. Я не сомневаюсь в том, что он мой сын.
— Рада за тебя.
Девятнадцать. Мы молчим, по ощущениям, полжизни, а прошла всего минута! Жесть. Я так с ума сойду в его компании. Даже дышать сложно становится.
— Ты грудью кормила? — Ночь каверзных вопросов объявляю открытой. Чего, бля?
— Допустим, — не совсем понимая, зачем ему эта информация, все же отвечаю.
— Долго?
— Нет.
— Почему?
По кочану.
— Потому что молоко пропало из-за антибиотиков. — Вопросительно смотрит. — Я слегла с ангиной, когда Илье было почти четыре месяца. — Кивает чему-то своему.
— Что со спиной?
— А что со спиной? — вопросом на вопрос. Я словно на допросе. Семнадцать минут! Пиздец.
— Не заметить, что тебе больно, довольно сложно. И у меня даже есть несколько вариантов.
— А потом как-нибудь нельзя? Ребенок, блин, спит, а ты допрос устроил. Запарил. Заткнись уже или вали домой.
Кладет мне руки на колени. Я же подбираю ноги к себе, обняв их руками. Шах и мат. Нехер меня лапать. И без того нервная до невозможности.
— К чему цирк? Ты же хочешь меня. — Глаза так и гипнотизируют. Масляные будто, блестящие. Господи помилуй…
— Не-а. Я спать хочу. Но уж точно не тебя. — Да-да. Хороша актриса, Станиславский удавился бы от хохота.
— Уверена? — еще и ухмыляется падла. Вообще охамел. Конечно, я уверена. Как же иначе. Так сильно уверена, что аж руки начинают дрожать. А в горле ком. Пятнадцать минут.
— Разумеется, — как хорошо, что за шепотом не слышно севшего голоса.
— А если проверю? — Слишком интимно звучит. Слишком много мыслей и картинок возникает. Мгновенно. Внезапно.
Что?!
Становится на колени впритык ко мне. А мои ноги, предатели, будто по щелчку под его руками в стороны расходятся. Так привычно и дико одновременно. И от груди до самых кончиков пальцев на ногах огненный шарик прокатывается внутри. Жарко.
Что я творю? Что он творит?
Полулежу в кресле, держу хоть какую-то дистанцию. Цепляюсь руками в подлокотники, только бы избежать еще большего контакта, а он по глазам видит, что я понемногу сдаю позиции. И кажется, схожу с ума. А ведь он еще даже не начал. Ничего не сделал. Просто чистейшая провокация.
Гладит бедра. Следит взглядом за собственными руками. Эротично и слишком медленно для
Четырнадцать минут. Я торможу… или слишком много всего происходить успевает за чертовы пару десятков секунд? А руки у него горячие, невообразимо сильно обжигающие. Запускающие блядскую цепную реакцию в моем организме. Заставляя вспоминать и изнывать, понимая, что я могу получить.
Под майку обе ладони. По ребрам плавно… к груди. Сжимает одновременно. Перекатывает между пальцами одеревеневшие соски. Пытается установить контакт глаз, склоняя голову, а я избегаю. Не могу… Просто не могу на него смотреть. Желанного в данный момент, как вкуснейший десерт в мире. Только этот тортик-то не для меня…
Кусаю губы, ловлю его дыхание на них. Отчаянно чувствуя импульсы, пробегающие по телу, где мы соприкасаемся. Уворачиваюсь от поцелуя. Выгибаю шею, не давая приблизиться. Кусает за плечо, прямо через ткань. Не больно. Заводит сильнее. Посмеивается, забавляясь над тем, как я «очень старательно» его отталкиваю. Дура тупорылая. Двенадцать минут. Господи, ты там вообще есть, нет? Или в отпуск ушел, забив на мои страдания?
Стаскивает шорты, следом стринги, а я даже возмутиться не успеваю. Слишком быстро. Вспышками все. Флэшбэками.
Закрывает мне рот левой рукой. Приближается нос к носу. Такой тесный контакт. Почти поцелуй, хочется просунуть язык сквозь его пальцы и коснуться губ.
Правой рукой, кончиками пальцев скользит по отвратительно влажной киске, незамедлительно проникает в меня сразу двумя пальцами. Проскальзывает так легко, что мне хочется плакать от беспомощности. От того, как сильно вздрагиваю. От того, что он это видит. Муку в моем взгляде. Нужду. И еще гребаную кучу всего, смешанного в ядреном коктейле. Приоткрываю рот, скользя губами по его ладони, выдыхаю…
Десять. И так медленно ласкает. Вставляя по самые костяшки, что по ощущениям меня жарят на адовой сковородке, причем на сраном медленном огне. Жесть. Просто жесть.
— Будешь тихой? — шепотом, глядя в глаза. А я лишь утвердительно моргаю. Вообще ничего не соображая. Убирает руку с моих пересохших губ. Еще на сантиметр ближе. Но не целует. А я сейчас сдохну. Ей-богу, сдохну.
Девять минут. Опускается стремительно вниз. Чувствую поток воздуха с его губ между собственных ног, а после давлюсь вдохом, когда чувствую его язык там. Меня словно током ударило. Бог ты мой. Это кара поднебесная за все мои косяки?
Восемь минут. Выгибаюсь, готовая просто сразу кончить, слишком давно не было мужчины у меня. Непозволительно давно. А тут… Его язык снаружи — пытка, а пальцы внутри, как контрольный в голову. И мысли покидают. Трусливо сбегают одна за другой.
Семь. Тянусь рукой, вплетаю пальцы в его волосы, не настолько длинные, чтобы можно было ухватиться. И надо бы оттолкнуть, но я лишь ближе притягиваю. Тону в удовольствии, таком сильном и остром. Которое разрывает грудную клетку. Задыхаюсь, когда он яростнее ускоряется, знает, как нужно именно мне, помнит, и я срываюсь. Сжимаю его пальцы внутри так сильно, что он все понимает и буквально затыкает поцелуем искусанные губы, когда я кончаю. Проглатывает измученный стон, едва слышный. Отчаянный.