Поставьте на черное
Шрифт:
– Я уже записываю, господин Маслов, – живо кликнулся старший сержант, демонстрируя положительность и усердие. Младший милицейский состав – как, впрочем, и старший – парламентариев не боялся, однако сегодня все предпочитали открыто не грубить народным избранникам без серьезных оснований. Депутаты слыли публикой довольно-таки скандальной: мент, превысивший в беседе с депутатом квоту ежедневного хамства, рисковал остаться без сладкого.
– Товарищ Маслов, – процедил я, чтобы у мента Пастушенко не оставалось сомнений, что он общается именно с членом парламента.
– Виноват, товарищ Маслов, – поправился
Теперь требовалось очень аккуратно выбирать выражения, не преуменьшая, но и не преувеличивая степень возможной угрозы, исходящей от графа. Если я скажу, что злоумышленник намеревается взорвать Кремль, старший сержант немедленно переадресует меня к Службе ПБ, чего мне совершено не хотелось. Надо было придумать беду поменьше.
– До нашего думского Комитета дошли сведения, – начал я, – что сегодня в двенадцать часов дня на вверенной вам Красной площади будет проведена преступная акция…
– Какого рода акция? – с заметным любопытством, переходящим в легкую обеспокоенность, осведомился у меня Пастушенко.
Старший сержант задал хороший вопрос. После телефонного звонка графа Фьорованти делла Токарева я сам ломал голову над тем, какое же очередное паскудство предпримет этот борец с пиратством. Обстрел лотка на Савеловском был, как я понял, небольшой разминкой. Что же, черт возьми, граф считает акцией? Публичное заклание на Лобном месте кого-то из издателей-пиратов? Или, может быть, громкий тротиловый трах-бабах под девизом: «Так будет со всеми, кто покусится на мои авторские права»? Черт его знает, какие формы протеста сегодня модны в Италии…
– Так что за преступление ожидается на площади? – повторил свой вопрос старший сержант Пастушенко.
И тут я дал маху. Мне бы надо было придумать нечто умеренно-неприятное, как раз на уровне полномочий райотдела милиции. Что-то чуть меньше взрыва гранаты и чуть больше семейной склоки с битьем посуды под присмотром Минина и Пожарского.
– Акция протеста… – брякнул я наугад и сразу понял, что сделал непоправимую ошибку.
– Не волнуйтесь, товарищ Маслов, – успокоил меня Пастушенко, мигом утрачивая всякое любопытство к моей новости. – Если демонстрация или шествие не зарегистрированы в мэрии, мы примем строгие меры.
На практике это означало: пришлют двух раздолбаев из числа постовых, и не к двенадцати, а к двум. За последние десять лет Красная площадь выдержала уже столько различных акций протеста любой расцветки, что удивить старшего сержанта психованным графом мелитопольского замеса было просто невозможно.
– Акция может иметь серьезные… – попытался я было усилить прессинг.
– Все будет в порядке, товарищ депутат, – вежливо остановил меня Пастушенко, чей голос вновь приобрел первоначальную томность. Наверняка старший сержант был уже уверен, что я руками милиции пытаюсь устроить пакость каким-то своим недругам из других думских фракций. Исправить мою оплошность стало невозможно.
Я с досадой кинул трубку на рычаг, по-английски уходя от дальнейшего разговора. Официальные стражи порядка в последнее время обленились не меньше, чем стражи неофициальные. И у гауляйтера вроде Цыпы, и у мента наподобие Пастушенко на все вопросы теперь один ответ: «Не паникуйте. Вот убьют вас, тогда и приходите к нам жаловаться…»
Я
Таким образом, у меня оставался единственный путь: как всегда, делать все самому. Правда, на этот раз без помощника мне не управиться. В сказках, прочитанных мной в раннем детстве, у Ивана-дурака вечно крутилась под рукой дюжина всякой живности, готовой прийти к тому на помощь хотя бы из сочувствия к его искусно симулируемой дурости. К концу любой сказки каждая собака уже знала его легкую походку. Увы, Яков Семенович Штерн обычно производил впечатление умника, потому и с помощниками дела у него обстояли похуже. Волонтер Слава Родин – вот и весь резерв Главного Командования. Но резерв мы трогать-то и не будем…
После некоторых сомнений я отыскал в блокноте номер «витязей». Я был уверен, что Тим Гаранин не откажется мне пособить, особенно после того случая с «Великолепной Анной». Однако именно поэтому я и сомневался сначала: слишком уж часто мне приходится злоупотреблять хорошим отношением людей, которым я некогда оказал профессиональную помощь. Может, у вас есть вариант получше, Яков Семенович? – спросил я самого себя. Не издевайтесь, Яков Семенович, – ответил, я на свой же риторический вопрос и набрал номер Тима Гаранина.
Гаранин спокойно и деловито выслушал меня, задал пару коротких вопросов, а затем спросил только:
– Куда мне подъехать?
Я объяснил. Настроение мое немного улучшилось. Никаких колебаний в голосе Тима я, к счастью, не обнаружил. Может, у него и были срочные дела, и не было особого желания ввязываться в чужую авантюру, однако просьба Яши для него оказалась главнее. Кроме того, Гаранин терпеть не мог романов графа Паоло Токарева, считая их надругательством над жанром детектива. Так что у Тима были и личные мотивы оказать мне поддержку. Маленькие, но были.
Без двадцати двенадцать я открыл дверцу «Москвича» Тима, припаркованного, как мы и договаривались, возле «Радиотоваров» на Ильинке. Выяснилось, что Гаранин приехал не один: на заднем сиденье машины чинно восседал кандидат наук Алексей Арнольдович Рунин, большой специалист по поэзии «серебряного века». Но в бою худосочный и близорукий Рунин был совершенно бесполезен.
– Я – с вами! – непреклонным тоном объявил мне сей ученый муж. – И не возражайте, Яков Семенович. Вы помогли «Витязю», мой святой долг – помочь вам. В молодости я неплохо владел джиу-джитсу…