Посол мертвых

Мельничук Аскольд

Когда эхо церковной службы окончательно перекрыли бодрые речи козодоев и черных дроздов, мы сбавили шаг.

– Вот знак, - сказал Алекс, указывая на полоску синей краски на сосновом стволе.

– А вон еще, - подхватил я, увидев такую же на дальнем дереве.

Ориентироваться по этим отметкам было так же легко, как идти по обычным городским улицам. Только вот пункт назначения вырисовывался смутно: мы знали лишь, что где-то недалеко есть водонапорная башня, которую знаменитый поэт сделал своей обителью. Он пережил две войны, Голод и теперь имел возможность сидеть

в своей башне и писать благодаря поддержке друзей, веривших, что он делает очень важное дело. Однажды я видел его на концерте в Карнеги-Холле. Мне его показала мама, и почтительность, прозвучавшая в ее голосе, произвела на меня большое впечатление. Ходила легенда, что он пишет и молится дни и ночи напролет и ему незачем зажигать лампу, потому что свет излучает сама его голова. Говорили также, что по воскресеньям после службы он принимает посетителей. Мы не собирались разговаривать с ним, а надеялись лишь издали увидеть поэта в его берлоге.

Пройдя мимо кишевшего москитами болота и поднявшись по склону холма, мы вышли на поляну. Старая башня напоминала гигантский винный кувшин, установленный на треноге. Когда-то она снабжала общину водой. На будущий год мне предстояло учиться в шестом классе и столкнуться лицом к лицу с "грозной сестрой Капоне", как называли ее школьники, так что было нелишне проверить себя на храбрость.

Мы подходили медленно. Меня трясло от страха - страха, который я испытывал всегда, преступая границу. Но какую границу я преступал сейчас? Алекс поднял несколько камней.

– Ты тоже возьми, - посоветовал он мне.

Мы собирались кидать ими в башню, пока поэт не выглянет из окна. Наша миссия состояла лишь в том, чтобы увидеть его.

– Да благословит вас Всевышний, мальчики.
– Голос, неожиданно раздавшийся за спиной, вонзился прямо в сердце. Мы обернулись.
– Я рад гостям...
– Он улыбался.

На нем был хлопчатобумажный комбинезон - как у пасечника из детской книжки о Хранителе тайных цветов. Седые волосы росли у него, казалось, отовсюду - даже из ушей. В руках он держал трубку.

Мы стояли, готовые в любой момент дать деру. Вблизи поэт оказался крохотным. Мы вдвоем могли бы легко унести его. Я толкнул в бок внезапно онемевшего Алекса.

Старик подошел настолько близко, что я ощутил его табачное дыхание. Зубы у него были желтые, как лепестки подсолнуха.

– Знаете, что говорили в таких случаях древние греки? Продолжай молчать, если не можешь сказать ничего, что оказалось бы лучше молчания. Он почесал нос.
– Хотите посмотреть башню?

– Да, сэр, - выдавил наконец Алекс.

– Хорошо.

Он повел нас по лестнице. На высоте приблизительно пятнадцати ступенек находилась площадка, но, прежде чем мы ее достигли, я учуял какой-то ужасный запах и услышал жужжание множества мух. Когда мы приблизились к двери, мне показалось, что за ней - гигантский улей.

Помещение было темным, и вонь там стояла такая, что у меня сперло дыхание; из-за жужжания невозможно было расслышать, что говорит старик. В полоске света, падавшей из-за двери, видны были громадные стопки книг и бумаг.

– Да будет свет!
–

провозгласил старик и распахнул окно.

Мухи и так были повсюду, но через открывшееся окно в комнату устремились новые полчища.

Я не сразу понял, что привлекало их, поскольку, отшатнувшись, свалил стопку книг, бумажных листков и чернильниц с торчащими перьями. Такими стопками были уставлены весь пол и поверхность стола, на каждой сверху лежали не то какие-то муфты, не то свернутые боа. Потом я разглядел, что эти меховые шкурки имеют носы, головы, ноги и хвосты, а то, что я вначале принял за перья, на самом деле было стрелами. Вокруг нас громоздились кучи мертвых и расчлененных белок, енотов, кроликов, птиц и прочей живности. Пол был черным от запекшейся крови и муравьев.

Старик, похоже, не обращавший никакого внимания на весь этот кошмар, стал подталкивать нас в глубину, но я уже принял решение. Пулей вылетев из комнаты и скатившись кубарем по ступенькам, я рванул в лес и бежал без оглядки, пока не увидел часовню, возле которой уже никого не было. Только там я остановился и, оглянувшись, увидел, что Алекс следует за мной по пятам.

Задыхаясь, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди, я присел на камень. Мы молча смотрели друг на друга. Что мы могли сказать? Нас ведь предупреждали, чтобы мы туда не ходили, и теперь мы поняли - почему.

Святая Мария, Матерь Божия, избави нас от лукавого ныне и присно и во веки веков.

Почувствовав себя на каникулах, Алекс первым делом принялся рисовать комиксы на длинных листах желтой бумаги, которые он потом разрезал на отдельные кадры и скреплял в нужной последовательности, превращая в самодельные кинопленки. Прорезав желобки в противоположных концах коробки для обуви, он продевал сквозь них свою ленту и представлял нам собственную версию телевидения. Некоторые его "фильмы" были об отце: отец в виде одноглазого великана-людоеда; отец с рогами; отец, орудующий ножом. Для меня Алекс предварительно устраивал персональные просмотры. В конце "фильма" я неизменно аплодировал.

– Я люблю своего отца, - объяснил Алекс, когда я попросил его объяснить мне эту загадку.

– А как ты хочешь, чтобы кто умер раньше - твой отец или твоя мать? Это была игра, которой я научился в школе. Ответить на такой вопрос невозможно, но задать его и поставить собеседника в тупик - забавно. Мы сидели на берегу пруда, закинув удочки в воду.

– Они не умрут, - ответил он после долгой паузы.

– Как так?

– Они вознесутся на небо.

– Туда не все возносятся.

– Мой отец говорит, что никакого ада нет. И чистилища тоже.

– Ну, тогда как ты хочешь - чтобы кто первый туда вознесся?

Было ясно, что ответа я не получу.

Подбежал знакомый мальчик и крикнул:

– Айда, там уже играть начинают!

III

Оказалось, что тем летом я последний раз в жизни видел "старого революционера". На следующий год Адриана Крук оказалась в положении, неслыханном для иммигрантских кругов: ее муж, Лев, развелся с ней и стал жить с девятнадцатилетней девушкой, вахтершей с местной фабрики.