Послушай мое сердце

Питцорно Бьянка

Элиза была очень трепетной девочкой и через пять минут уже рыдала. Она очень старалась, не дай бог, не подумать о чем-нибудь веселом, чтобы слезы не высохли, и, поддерживая себя всхлипываниями, которые вроде черешни (как говорила Приска), потому что с ними невозможно остановиться, поднялась по лестнице, позвонила и бросилась в объятия к няне, которая открыла дверь.

— Батюшки святы! Что случилось? Что они с тобой сделали? — запричитала няня, забирая у нее портфель и подталкивая ее к столовой, где дяди и бабушка уже сидели

за столом.

Бабушка Мариучча вскочила и стала утирать ей слезы платком.

— Что случилось?

— Она сказала… — всхлипывала Элиза. — Она сказала… что побьет меня… если я еще раз так сделаю.

Чем дальше, тем легче у нее выходило. Ей уже казалось, что все это правда, а не фантазия Приски, которая, естественно, вместе с Розальбой помогала ей в этой затее.

— Кто сказал, что побьет тебя, если ты еще раз так сделаешь? — спросил дядя Бальдассаре.

— Учительница. Я уронила чернильницу на пол, и чернила разлились. Пришлось вызывать сторожа протирать все тряпкой… — сказала Элиза сквозь слезы. — И она мне сказала, что, если я еще раз так сделаю, она отхлестает меня розгами. Но я не нарочно.

— Розгами? Пусть только попробует! — тут же угрожающе сказал дядя Казимиро.

— Ну, может, просто отвесит оплеуху… — добавила Элиза, перестав рыдать, но все еще всхлипывая.

— Оплеуху? Пусть только пальцем тебя тронет, будет иметь дело со мной, — сказал дядя Бальдассаре.

— Мне не нравятся такие меры наказания, — сказал дядя Леопольдо. — Да я завтра же приду забирать тебя из школы и скажу ей при случае, чтоб она не смела прикасаться к тебе. Если ты будешь плохо себя вести, пусть она поставит нас в известность, а мы уж сами решим, наказывать ли тебя и как.

— Нет, нет! Не надо. Иначе одноклассницы будут надо мной смеяться и скажут, что я трусиха… — сказала Элиза, испугавшись, что ее ложь откроется. Учительница и не думала ей угрожать и, конечно, не стала бы ее бить только из-за одной чернильницы.

— Ты права. Со школьными трудностями нужно справляться самой, — сказал дядя Леопольдо.

— Но если только эта ведьма осмелится поднять на тебя руку… да что я говорю «поднять руку»? Если она осмелится хоть пальцем тебя тронуть, скажи мне, — повторил дядя Казимиро.

Успокоенная этим обещанием, Элиза пересказала его подругам, и они решили сообща вернуться к старому плану, который они забросили в тот день, когда выгнали Иоланду.

— Но слово «ср…ть» я больше не буду говорить, — заявила Элиза, — оно слишком грубое, и я стесняюсь.

— Хорошо. Мы придумаем что-нибудь новенькое.

Приска и Розальба чувствовали себя немного виноватыми, потому что они-то по плану оставались за кулисами и суфлировали, и одна только Элиза открыто бросала вызов учительнице.

Впрочем, вряд ли кто-нибудь из взрослых — случись учительнице поднять руку на одну из них — вмешался бы и потребовал отмщения. Отец Приски сказал бы только: «Сама

выкручивайся». Мама Розальбы ограничилась бы сетованиями, что телесные наказания — это жуть как некрасиво, а отец поручил бы разобраться во всем синьору Пирасу, который недостоин перечить учительнице; все Розальбу после такого просто на смех бы подняли.

Так что их жертва оказалось бы бесполезной.

— Просто глупо подставлять себя под удары, если за этим не последует кровавая месть, — успокаивала их Элиза.

Глава вторая,

в которой Элиза выступает соло

У Приски было паршивое настроение, потому что она никак не могла найти Динозавру. Она искала ее повсюду, но черепаха как сквозь землю провалилась.

— Ты уверена, что Филиппо не вышвырнул ее в окно? — с тревогой спрашивала она у Инес. Жили они на пятом этаже.

— Я не разрешаю ему подходить к окну, не беспокойся, — успокаивала ее няня. — К тому же твоя черепаха и без Филиппо постоянно куда-нибудь карабкается.

— Габриеле! Это ты! Ты утащил ее на чердак для своих экспериментов!

— Я против вивисекции, — возмущенно возражал Габриеле.

— Она вернется, вот увидишь! — говорила Антония. — И опять будет вертеться у меня под ногами.

— Но откуда она вернется? Куда она могла деться?

Несмотря на отчаяние, в которое ее повергла пропажа Динозавры, Приска умудрилась посвятить полчаса «Плану кровавой мести» и сочинить песенку, которую Элиза в два счета выучила наизусть (она здорово настропалилась со всеми этими билетами!).

На следующий день на последнем этапе больших маневров Марчелла, которую подослали шпионом к Подлизам, шепнула Звеве — она после исчезновения Аделаиде опять возглавляла строй рядом с ней:

— Послушай, что поет Элиза Маффеи! По-моему, это не те слова.

Звева послушала, и злорадная улыбка осветила ее лицо. Назавтра на перемене она дождалась, когда Приска, Элиза и Розальба уйдут вместе в туалет (они нарочно это сделали: это было частью Плана), и приказала всему классу:

— Чтоб никто сегодня не пел «Вот и кончился день тяжелый» целиком, ясно? Только первые два-три слова. Потом все разом замолчим. Вот увидите, какой получится фокус.

Кролики зароптали, мол, учительница их накажет.

— Если она кого и накажет, то точно не кого-то из нас, зуб даю. А вот если вы не послушаетесь меня, то пары затрещин вам не миновать.

И вот, когда настал черед песни, весь класс завел: «Вот и кончился день тяжелый» и умолк. По двору разнесся высокий чистый голос Элизы, которая звонко пела:

Вот и кончился день тяжелый, Вы ужасны, как ад, синьора. Вы страшны, как свинья из лужи, Нет вас гаже, противней, ху-уже!