Последыш

Терния

Чем ближе он подходил, тем лучше были видны глаза. Тяжеловатые веки, придававшие угрюмости, брови гладкие, ровные, а взгляд, словно глубокий омут, который медленно засасывает тебя целиком.

Нет!

Отведя взгляд и резко, каким-то чудом вывернувшись из рук мужчины, стоявшего за спиной, плечо резко обожгло болью, она, не думая, бросилась в сторону, в лес. Над головой сомкнулись спасительные заросли, позади кто-то разочаровано выругался. Ника неслась сломя голову, не смотря под ноги, по щекам хлестали ветки, суставы выворачивало, а позади нарастал звук погони.

Прыгая

с небольшого холма, Ника почти подвернула ногу, но успела упереться в траву руками и перенести вес вперед, потом поднялась и побежала дальше. Раздавленная ногами зелень пахла терпко и свежо, сквозь ветви обрывками светило яркое весеннее солнце. Ника бежала, ничего не замечая. Постепенно чужие шаги смолкали.

Когда дыхания стало не просто не хватать, когда оно остановилась, пришлось остановиться и ей. Ника упала на игольчатый покров под большую елку, прижалась спиной к стволу и стала оглядываться.

Вокруг было тихо.

Мария сбежала. Похоже, она тоже смогла убежать. Погони не слышно. Этот, бело-черный, не мог остановиться, ни за что не мог, но почему-то его не слышно тоже. Наверное, случилось чудо.

Ника застонала, пытаясь выпрямить ноги. Она даже не подумала, что можно перекинуться, а ведь это идея. Но одежда? Что делать потом голой в лесу?

Нет, нужно убраться отсюда, убраться дальше. Нужно бежать, бежать.

Только ноги отдохнут.

Секунд через десять Ника заставила себя встать. Нагнулась поправить шнуровку на кедах. А когда выпрямилась, черно-белый незнакомец стоял напротив.

Ника вначале не поверила своим глазам и прищурилась, а потом смирилась. Запах… она убегала, а его аромат не исчезал, значит, он все это время был рядом. Просто смотрел, наблюдал, пока не решил себя выдать.

От него не убежать. Не убежать!

В отличие от нее самой, мужчина не выглядел уставшим или запыхавшимся. Его грудь не ходила ходуном, на лице не было капель пота, а ноги его не дрожали, как кисель. Наоборот, он выглядел свежо, как после хорошего отдыха.

Ника прислонилась затылком к стволу.

Росиати сделал шаг. Одновременно с этим в Нику словно ураган врезался, почти пришпиливая к стволу. Ветер, которого не чувствовалось, сила, которой не было видно. Его аура альфы.

Мужчина подошел вплотную, слегка наклонился и вдохнул воздух у ее лица. На секунду прикрыл глаза, на шее дернулся кадык. Он был гладко выбрит и в густой аромат тела вплетался тонкий аромат одеколона.

Ника вдруг всхлипнула.

— Тише.

Голос еле слышный, но твердый, как гранит. Его рука потянула за край Никиной косынки — та сползла с волос, волосы распушились, тут же залезли ей в глаза и уши. Самец отбросил ткань в сторону.

— Тише…

Смотря в упор, он взял ее за плечи и потянул на себя. Потом резко положил руку Нике на затылок — голова улеглась в большую ладонь, как на удобную подушку.

— Это ты, — сказал мужчина. У него был подходящий голос — словно острый нож, который вонзается в грудь и медленно, неумолимо продвигается глубже, пока не окажется в сердце.

Внутри в ответ на

звук его голоса заскулила самая жалкая, самая трусливая ее часть. Чужая рука с плеча убралась, а его черные глаза теперь почти вплотную рассматривали Нику, изучая нос, изгиб губ, разрез глаз, длину ресниц. Он дышал и аромата от этого вокруг становилось все больше. Его губы были бледными, но не белыми. Немного выпуклыми, как у статуи, чья голова валялась у старого клуба. Никаноровна говорила, эта статуя когда-то изображала колхозника, прототипом которого взяли местного красавчика-тракториста. И до сих пор его губы и подбородок лежали в траве, полускрытые землей и радовали взгляды редких прохожих. Но этот настоящий.

Его губы приоткрылись, там, словно в сумраке, хранился основной источник его опасности — запах, который складывается из его кожи, волос и глаз, который соединяет все это в гремучую смесь.

Нельзя ждать, иначе этот запах проникнет в грудь и ее удушит! Отравит!

Извернувшись, Ника укусила его за руку. Вонзила зубы в плоть и угрожающе зарычала. Он вздрогнул, но руку не убрал — смотрел расширившимися глазами, как маленькие клыки впиваются в его плоть и молчал. Глубокое, рваное дыхание приподнимало его грудь. Каждый вздох окутывал новой порцией аромата. Хотелось мотать головой и рвать его на части, но… на самом деле не хотелось. И очень неудобно рвать на части, когда ты толком не можешь дернуть головой.

Ника нехотя разжала зубы.

— Пусти меня! — потребовала по-другому, попытавшись оскалить зубы. На них его кровь, алая на белом, такое должно пугать.

Казалось, в непроницаемо черных глазах мужчины что-то дрогнуло, вот-вот отпустит, но через мгновение руки нажали на затылок и поясницу, и Нику крепко прижали к горячему, мелко дрожащему телу, обхватили, словно стянули смирительной рубашкой и намеков на возможную свободу не осталось. Это была клетка, чьи стены мягко сомкнулись, удерживая внутри. Стальная основа под теплой кожей.

— Это ты… — прошептал голос над головой.

Он поднял ее за талию, уткнулся головой в ее грудь, в растянутую футболку, которая когда-то была белой, а теперь стала серой, в пятнах пота и травы, и прямо так куда-то понес. Ника вынуждена была упереться руками в его плечи. Она судорожно осмотрелась: лагерь остался в стороне, а из-за деревьев уже показались остальные самцы, один из них говорил по рации:

— Да, нашли, именно ту, что нужно. Вторая ушла. Да, по симкарте отследили, без проблем. Сажай вертолет, мы идем. Не знаю, на месте решим.

Мужчина нес ее куда-то, а самцы задержались там, на поляне. Когда в очередной раз он вздохнул особенно сильно, солнечное сплетение словно огнем обожгло.

Ника сжала пальцы на его плечах. Это было приятно. Ее никогда не носили на руках.

Но это все не к добру, не к добру! Она попыталась придать голосу стали:

— Отпусти меня!

— Я не могу.

— Ч-что?

— С чего бы мне тебя отпускать? Я тебя ждал. Я искал тебя так давно, что потерял счет времени. Отпустить? Думаю, что сдохну, если тебя отпущу.