Последняя Ева
Шрифт:
– Еванжелина! – вдруг услышала она. – Еванжелина, дорогуша, ты куда это бредешь?
Голос был веселый, громкий, и Ева узнала его раньше, чем обернулась. Таким образом переиначивал ее имя только один человек – их сосед Рудольф Петрович, с которым дружила бабушка Эмилия.
Он и окликал ее сейчас на всю улицу.
– Ой, дядя Рудик, здравствуйте! – улыбнулась Ева. – А я вас не заметила. Вы из ЦДРИ, наверно, идете? – догадалась она.
Догадаться, впрочем, было нетрудно: дядя Рудик всегда был завсегдатаем именно Центрального дома работников искусств, в отличие
Да и шел он ей навстречу не слишком твердой походкой, что тоже не оставляло сомнений в том, где он провел вечер.
– А я тебя сразу заметил, Еванжелина, – радостно сообщил дядя Рудик. – Это соседка моя, – обратился он к своему спутнику. – Зовут, представь себе, как прародительницу нашу. Но я предпочитаю более изящный вариант, по Бичер-Стоу. Помнишь, в «Хижине дяди Тома» девочка рыдала над горькой негритянской судьбой, а потом сама возьми да помри?
Ева снова улыбнулась, вспомнив одну из любимых книг своего детства. Она и сама плакала в шесть лет, читая о смерти маленькой Еванжелины Сен-Клер, а дядя Рудик с бабушкой Милей сидели в это время на кухне и выпивали водку за успех «пражской весны».
– Да, необычное имя, – сказал дяди-Рудиков спутник. – Как и его милая обладательница.
Еве так мало приходилось слышать комплиментов в свой адрес, что она пристальнее вгляделась в этого человека. Он был не очень молод, но, пожалуй, помоложе дяди Рудика. Или просто выглядел моложе: более подтянутым, аккуратным – в отличие от Рудольфа Петровича, на животе которого трещали пуговицы потертой куртки.
– А это Лева, – кивнул дядя Рудик. – Тоже поэт, мой давний приятель. Только преуспевающий в отличие от меня… Вот, встретились после долгой разлуки на бурных просторах бытия!
– В буфете ЦДРИ то бишь, – усмехнулся Лева. – Лев Александрович Горейно, очень приятно.
– Ева Гринева, – представилась Ева.
Она так и не привыкла называть себя по имени-отчеству, несмотря на учительский статус.
– О, Капитанская Дочка! – сказал Лев Александрович.
– Как это вы догадались? – удивилась Ева.
– О чем догадался? – Его широкая бровь тоже удивленно приподнялась. – Просто эта ассоциация сразу приходит на ум, разве не так?
– Наверное, – улыбнулась Ева. – Меня, во всяком случае, ученики так и называют.
– А что вы преподаете? – заинтересовался Лев Александрович.
– Русскую литературу. И язык, – уточнила она.
– Что ж, можете гордиться. Вы хорошо преподаете, раз подобные ассоциации приходят в голову современным оболтусам. Удивления достойно!
То, что ему пришла в голову подобная ассоциация, как раз не должно было вызывать удивления. Внешность Льва Александровича заставляла вспомнить девятнадцатый век или хотя бы начало двадцатого. С первого же взгляда складывалось впечатление дородности, солидности и чувства собственного достоинства, которым явно обладал этот человек. Его удлиненное лицо было обрамлено небольшой бородкой, которая так же ухоженно поблескивала в неярком свете фонарей, как и широкие, вразлет, брови.
«Брови шелковы, собольи», –
Даже Кузнецкий выглядел вокруг него не как грязноватая шумная улица, а именно как тот оживленный, веселый «пуп Москвы», которым он был когда-то и о котором Ева мимолетно подумала десять минут назад.
– Так куда путь держишь, Еванжелиночка? – повторил дядя Рудик.
– Домой, – ответила она. – Я тут случайно оказалась… По делам.
– Так случайно или по делам? – переспросил Лев Александрович.
– А какая разница? – вопросом на вопрос ответила Ева.
– Да, извините, – согласился он. – Просто я как раз в Писательскую лавку направляюсь и очень не люблю выбирать книги в одиночестве. Думал, Рудик мне компанию составит, а он вот отказывается.
– Ну тебя, Лева, в задницу, – поморщился дядя Рудик. – Еще книги по нынешним временам покупать! Это ж только ты себе можешь позволить. А я напокупался уже, ставить некуда, а толку? И вообще, чукча не читатель, чукча писатель. Зачем ты меня только из буфета дернул, так хорошо сидели…
– А может, вы мне окажете честь? – предложил Горейно. – Все-таки там прекрасные бывают издания, поищете что-нибудь для пользы юных душ, а?
Ева не бывала в Книжной лавке писателей на Кузнецком уже лет сто. Дома у них была огромная библиотека, ее еще дедушка Юрий Илларионович собирал, книжными полками были сплошь увешаны все стены, и на полках стояли такие издания, которых даже Ева не открывала – по лингвистике, например. И литературоведческих книг было множество, не говоря уж о собраниях русских классиков. А запрещенные при советской власти и изданные во время перестройки книги были уже куплены. Так что пополнять библиотеку не было особенной необходимости.
Но Лев Александрович смотрел так доброжелательно, с таким неподдельным интересом, что она заколебалась.
– Я не знаю… – проговорила она. – Дело в том, что я ногу недавно подвернула, и она уже побаливать начала…
– А я на машине, – тут же сказал Горейно. – И с удовольствием доставлю вас прямо к вашему подъезду! Пойдемте, Ева, а?
– О, у Левки авто – что надо! – крутнул головой дядя Рудик. – Не «запор» занюханный. Но тут уж я не завидую, – добавил он. – Это чтоб над водкой сидеть как истукан – мерси вам в шляпу! – Он смешно изобразил ртом какой-то пукающий звук. – Уж лучше на метро как-нибудь или пешочком…
– Что ж, уговорили, Лев Александрович! – засмеялась Ева. – Пойдемте в Лавку.
Уговорить ее на такое дело было совсем нетрудно, особенно сейчас. Еве не хотелось сразу идти домой, она была взволнована разговором с Денисом и должна была успокоиться. А весь облик Льва Александровича как раз и располагал к спокойствию, это она сразу почувствовала.
– Прошу. – Он согнул руку бубликом, предлагая Еве опереться на нее. – Вы же сказали, у вас нога болит?
– Лева, Лева! – вдруг словно вспомнил что-то дядя Рудик. – Погоди… Я тут… Вернусь-ка я, пожалуй, в буфет, раз ты с Еванжелиной в Лавку идешь. – Голос у него стал слегка заискивающим. – Ты это… Не займешь на недельку… сколько-нибудь?