Последняя башня Трои
Шрифт:
Я осторожно продолжил, подбираясь к главному:
– Вы требуете от меня пойти и объяснить, как вы остроумно заметили, ученым бычкам, что они не понимают истинного смысла жизни. Который заключается в патриотизме.
– А вы другого мнения? – отпарировал президент.
– Я только вспомнил, как мой ооновский начальник – перед тем как выгнать меня со службы – требовал тем же бычкам объяснить, что цель жизни – благо всего человечества.
– Что ж американец еще мог сказать?
– Дело в том, – я собрался с духом, – что упрямые бычки больше не пойдут в стойло ни к какому пастуху.
Ни к национальному, ни к всемирному.
Повисло тягостное молчание. Потом Евстафьев медленно произнес:
– Не пойдут добром, можно и принудить. Для начала не подпишу закон о космосе, вот и будет им сигнал.
– Тогда они вас убьют, – ужасаясь собственной смелости, выговорил я.
– Пусть только сунутся, падлы! – взревел президент. – Я не американская лесбиянка, мне так просто мозги не вывернут! У меня тоже ученые есть, мне оборонщики докладывали: от ихнего излучения можно прикрыться!
– Психотронная пушка у них в арсенале не единственный сюрприз.
Президент поднялся, оттолкнув стол, и опять зашагал взад-вперед, только теперь нервно и быстро.
– А взять штурмом эту Пидьму? – вдруг сказал он, остановившись. – Тем более ООН просит. Ракетно-артил-лерийская подготовка – и несколько десантных полков со всех сторон. Сколько эти упыри солдатиков уложат? Ну тыщу, ну две, не страшно, даже полезно, Россия давно не воевала, а остальные прорвутся… А на худой конец, у нас еще, слава тебе Господи, и ядерное оружие кой-какое осталось! Как?
Я понял, что из ООН президенту тоже ничего не сообщили о приборе Филиппова. Изменится ли что-нибудь,
если я расскажу ему об этом? Скорей всего – не изменится. Этот стратег бросит несчастных солдат на штурм и с одними штыками. И я ответил по-другому:
– В Пидьме окопались практичные люди. Чтобы не тратить силы на уничтожение массы рядовых, они для начала прихлопнут нескольких главарей. И вас, простите, опять-таки в первую очередь.
Лицо президента стало каменным:
– Что-то я не пойму, Виталий Андреевич, хотите вы помочь своему государству в борьбе с врагами или нет?
– Не вижу смысла в этой борьбе. А если честно признаться, то и не хочу.
Президент тяжко задышал, сверля меня взглядом:
– Вы так рассуждаете, потому что вы не русский! От потрясения у меня чуть язык не отнялся:
– Вот так здрасьте! А кто же я?
– Мы проверяли вашу родословную, – с брезгливой гримасой ответил президент. – Вас воспитал дед – еврей по отцу, вашему прадеду, и татарин по матери, вашей прабабке.
– Да мой дед был самым русским человеком из всех, кого я знал!
– Вы не можете об этом судить, – загремел президент, багровея, – потому что в вас течет его кровь! Есть генетическая
Он подошел к столу, быстро налил и выпил рюмку водки. Отдышался, не закусывая:
– Хотя евреи, конечно, хуже всех! Много преступлений совершили они перед русским народом, но самое страшное их преступление – то, что они, в конце концов, в России исчезли. Уехали, растворились, черт знает куда подевались! Это у вас мы случайно еврейский корешок выкопали, да ведь всех не перепроверишь по архи-
вам. И где те архивы?… Вот уж действительно еврейская штучка, тут они сами себя превзошли: взяли и пропали! Бросили нас! Русский народ отходчив, он всё мог бы евреям простить, кроме этой последней подлости!!
Я слушал его уже не с изумлением, а с возвратившейся решимостью отчаяния. Вот и грянул последний, предчувствованный бой. Единственный мой шанс заключался в том, чтоб промолчать. Отказаться от попыток сохранить себя. Принять поражение…
– Это бред! – сказал я.
Президент застыл, возвышаясь надо мной во весь рост, а я продолжал сидеть. Мне хотелось говорить громко, но моей воли хватало уже только на то, чтоб находить слова, а дальше – голос подводил меня, звучал хрипло и тихо:
– Эгоизм – это энтропия и смерть, а эгоизм национальный, который вы проповедуете, – худшая его разновидность. Бессмертие могут создавать только две стихии – альтруизм и творчество. Впрочем, это одно и то же, потому что настоящее творчество и есть альтруизм. И Россия, с ее наукой, с ее литературой, действительно могла бы стать первой страной, достойной бессмертия. Она бы весь мир вытянула за собой к бессмертию, если бы эту творческую Россию не уничтожили фашисты вроде вас. Я – патриот не вашей химерической России, а той, настоящей, вами уничтоженной!
Настала неземная, вакуумная тишина, словно из помещения выкачали воздух. Я ожидал взрыва. Но президент постоял надо мной еще немного, сперва неподвижно, потом в раздумье покачиваясь с носков на пятки, и вдруг сказал со спокойной ехидцей:
– Раз так, не смею задерживать! – Вынул «карманник», бросил в него небрежно: – Проводите гостя! – повернулся и, мягко ступая, ушел.
Я понимал, что подписал собственный приговор. Казалось, из потайных дверей немедленно ворвутся разъяренные гэбэшники в форме, схватят меня, поволокут. Однако время шло, а я по-прежнему сидел в одиночестве за роскошным столом. Наверное, пауза длилась всего минут пять или семь, но мне она показалась бесконечной. Напряжение было настолько нестерпимым, что я, уже
чисто рефлекторно, налил себе рюмку водки„ выпил, взял бутерброд с балыком, стал жевать, не чувствуя вкуса. И тут внезапно обнаружил, что передо мной стоит, словно возникший из воздуха, человек в штатском невзрачной внешности. Я застыл с набитым ртом.
– Ешьте, ешьте, – безразлично сказал человек. – Подожду.
Он действительно с сонной физиономией подождал, пока я проглотил последний кусок, потом повернулся и неторопливо зашагал в сторону лифта, как видно, не сомневаясь, что я покорно за ним последую.