Последний свет
Шрифт:
Ещё в школе во мне жило отчаянное желание быть частью чего-то — будь то кружок столярного дела или шайка, которая обворовывала еврейских детишек, заворачивавших деньги на обед в носовые платки, чтобы мы не слышали, как они звенят в карманах, когда те проходят мимо. Но это никогда не работало. Это чувство принадлежности появилось только тогда, когда я попал в армию. А теперь? Я просто не мог, кажется, от него избавиться.
Наконец. Средняя лампочка, Снайпера Номер Два, дала пять чётких, секундных импульсов.
Я положил большой палец на передающую кнопку и, после наносекундной проверки, что я от волнения не взорву Лондон, нажал
Тут же со средней лампочки пришло три ответных вспышки. Хорошие новости. Снайпер Номер Два на позиции, готова к стрельбе, связь есть. Теперь нужны были Номер Один и Номер Три, и тогда дело пойдёт.
Я заложил для снайперов всё необходимое: где быть, как туда добраться, что делать на позиции и, что для них важнее, как потом уйти с оружием и снаряжением в их индивидуальные тайники. Всё, что им нужно было сделать — прочитать приказы, проверить снаряжение и провести стрельбу. У троих были разные огневые позиции, неизвестные друг другу. Никто из них не встречался и даже не видел друг друга, и меня они не видели. Так это делается: безопасность операции. Знаешь только то, что необходимо.
У меня было десять очень напряжённых ночей доразведки, чтобы найти подходящие огневые позиции на территории больницы на этой стороне реки, прямо напротив места убийства. Затем, днём, я изготовил ключи, чтобы снайперы могли попасть на свои позиции, подготовил необходимое оборудование и загрузил тайники. «Тэнди», «Бэ энд Кью» и магазин радиоуправляемых моделей в Камдене озолотились на мне, после того как я обчистил банкоматы моей новой картой «Королевского банка Шотландии» Visa, оформленной на мою новую легенду для этой работы, Ника Сомерхёрста.
Единственным аспектом дела, которым я был полностью доволен, была безопасность операции. Она была настолько жёсткой, что «Мистер Да» проинструктировал меня лично.
У него в очень элегантном кожаном портфеле лежала бежевая папка с чёрными квадратами на обложке, где люди должны были расписываться и ставить дату, когда они санкционируют её содержимое. Никто из них не расписался, и к папке не была прикреплена жёлтая карточка, означающая, что это подотчётный документ. Такие вещи меня всегда беспокоили: я знал, что это означает кучу неприятностей.
Когда мы ехали вдоль набережной Челси к Парламенту на заднем сиденье минивэна «Превиа» с тонированными стёклами, «Мистер Да» достал из папки два листа распечатанного А4 и начал вводить меня в курс дела. Что раздражало — я не мог как следует разглядеть его записи с того места, где сидел.
Этот снисходительный мудак мне категорически не нравился. Он надел свой лучший «я-учился-в-университете-но-всё-равно-из-простой-семьи» голос, чтобы сказать, что я «особенный» и «единственный, кто способен». Дела пошли ещё хуже, когда он подчеркнул, что никто в правительстве об этой операции не знает, и только двое в Конторе: «Си», начальник SIS, и директор по безопасности и связям с общественностью, фактически его заместитель.
«И, конечно, — сказал он с улыбкой, — мы трое».
Водитель, чьи густые светлые волосы, зачёсанные на пробор, делали его похожим на Роберта Редфорда во времена, когда тот был достаточно молод, чтобы играть Санданс Кида, взглянул в зеркало заднего вида, и я на секунду поймал его взгляд, прежде чем он снова сосредоточился на дороге, пробиваясь
Но, сказал «Мистер Да», я не должен волноваться. SIS может проводить убийства по прямому запросу министра иностранных дел.
«Но вы только что сказали, что об этом знают только пятеро. И это Великобритания. Это не вопрос Форин Офиса».
Его улыбка подтвердила то, что я уже знал.
«Ах, Ник, мы не хотим беспокоить никого такими мелочами. В конце концов, они могут и не хотеть знать».
С ещё более широкой улыбкой он добавил, что если какая-либо часть операции пойдёт не так, никто в конечном счёте не понесёт ответственность. Служба, как всегда, спрячется за Закон о государственной тайне или, если возникнут сложности, за Сертификатом иммунитета в интересах общества. Так что всё в полном порядке, и я буду защищён. Я не должен забывать, сказал он, что я часть команды. И вот тогда я действительно начал волноваться.
Мне было совершенно очевидно, что никто не знает об этой операции, потому что ни один здравомыслящий человек не санкционировал бы её, и ни один здравомыслящий человек не взялся бы за неё. Может, поэтому выбрали меня. Тогда, как и сейчас, я утешал себя мыслью, что по крайней мере деньги хорошие. Ну, вроде того. Но я отчаянно нуждался в предлагаемых восьмидесяти тысячах — сорок сейчас, в двух больших коричневых пухлых конвертах, и остальное потом. Вот так я и оправдывал свое согласие на дело, которое — я нутром чуял — обернется кошмаром.
Мы уже подъезжали к Вестминстерскому мосту, Биг-Бен и Парламент были справа от меня. На другой стороне реки я видел здание Графства, а слева от него — «Лондонский глаз», колесо вращалось так медленно, что казалось, будто оно вообще не движется.
«Вам лучше выйти здесь, Стоун. Осмотритесь».
С этими словами Санданс Кид притёрся к бордюру, и разъярённые водители сзади засигналили, пытаясь нас объехать. Я отодвинул дверцу и вышел под оглушительный грохот отбойных молотков и ревущих моторов. «Мистер Да» наклонился вперёд и взялся за ручку двери.
«Звоните, если что понадобится, и сообщите, куда остальным троим доставить "обстановку"».
С этими словами дверца задвинулась, и Санданс подрезал автобус, чтобы вернуться в поток машин, направляющихся на юг через реку. Какой-то водитель фургона показал мне средний палец, вдавив педаль газа в пол, чтобы наверстать те сорок секунд, которые я его задержал.
Сидя за столом в ожидании, когда зажгутся две другие лампочки, я усиленно думал о тех восьмидесяти тысячах. Кажется, они мне ещё никогда не были так нужны. Снайперы, наверное, получают по крайней мере в три раза больше меня, но я и не так хорош в их деле, как они. Эти люди относятся к своему ремеслу с таким же упорством, как олимпийские атлеты. Я встречал парочку в прошлом, когда сам думал пойти по этому пути, но решил против; профессиональные снайперы показались мне странными. Они живут на планете, где всё воспринимается серьёзно — от политики до покупки мороженого. Они молятся в церкви «один выстрел — один труп». Нет, снайпинг, может, и оплачивается хорошо, но я не думал, что моё место там. И, кроме того, траектория пули и тонкости ветровой поправки начинали меня утомлять после получаса разговора, не то что на всю жизнь.