Последний самурай
Шрифт:
...А Либерейс меж тем все говорил и говорил. И мы продолжали пить, и чем больше пили, тем больше говорил Либерейс, и при этом все чаще спрашивал, не утомляет ли он меня, и в результате получилось, что мне было просто неудобно подняться и уйти. Потому что если он не утомлял, так с какой стати мне уходить?
И тогда я подумала, что должен существовать какой-то другой способ не слушать все это, и догадалась, в чем он состоит. Ясно было, зачем Либерейс завел меня сюда. Зажать ему ладонью рот было бы слишком грубо, но если зажать не ладонью, а губами, это помогло бы остановить поток болтовни и не показаться при этом грубой. Глаза у него были большие,
Он сказал что-то, а потом умолк, и не успел заговорить дальше, как я поцеловала его, и в комнате воцарилась долгожданная и благословенная тишина. Ее не нарушало ничто, кроме короткого глуповатого смешка Либерейса, но стоило ему издать этот смешок, как тишина тут же закончилась, и снова полился поток нескончаемой болтовни.
Я все еще была пьяна и все еще старалась думать о вещах, которые не показались бы ему грубыми. Что ж, я подумала, я даже готова переспать с ним, лишь бы не показаться непростительно грубой. И когда он принялся расстегивать пуговки моего платья, реагировала на это соответствующим моменту образом.
Что было непростительной ошибкой с моей стороны.
Ветер завывает. Льет холодный дождь. Оторвавшийся кусок коричневой бумаги, которым заклеено оконное стекло, хлопает на ветру.
Мы сидим в постели и смотрим шедевр современной кинематографии. В то утро я проторчала за компьютером часа три, но с учетом того, что меня постоянно отрывали, печатала не более полутора часов. Наконец я сказала, что иду наверх и буду смотреть «Семь самураев», & он тут же сказал, что тоже будет смотреть. Л. прочел «Одиссею» с первой по десятую песнь; историю о Циклопе перечитывал, наверное, раз шесть. Он также прочитал о путешествиях Синдбада-морехода, три главы из «Алгебры для всех», несколько страниц из «Метаморфоз», «Калилы и Димны» и «Я Самуил», следуя какой-то своей, особой схеме, которая была недоступна моему пониманию. И всякий раз прочитанное вызывало море вопросов.
Я знала или по крайней мере просто пыталась внушить себе, что это в любом случае лучше, нежели японский (поскольку могла ответить на 80 процентов вопросов). На то чтобы прочесть «Илиаду», у него ушел год, а потому сама не пойму, с чего это я взяла, что он всего за три недели прочитал десять песен «Одиссеи».
А потом вдруг подумала, что «Книга Пророка Ионы» всего на четыре страницы длиннее и что на вопросы по ивриту отвечать легче, чем на вопросы о японском. Теперь уже поздно говорить о том, что я имела в виду Иеремию.
Я должна была печатать «Усовершенствованный способ уженья удочкой», обещала сдать к концу недели, но в тот момент показалось, что куда важнее сохранить здравый ум. Продолжать печатать невозможно, иначе это невинное дитя просто доведет меня до безумия своими вопросами.
Кроме того, с целью сохранения здравого ума я за последние семь дней не написала ничего для потомства. Процесс писания начал казаться удручающим — принявшись за Моцарта, я вспоминала маму, бурно играющую на пианино Шуберта, аккомпанируя дяде Бадди. Бог ты мой, Бадди, говорила мама, что это с тобой, ты поешь, как какой-нибудь треклятый бухгалтер. И она с грохотом захлопывала крышку пианино, & грохот этот эхом разносился по всему мотелю, последнему
Потом вдруг вспомнилась не знаю где и когда вычитанная строчка: «Мой долг как матери состоит в том, чтобы сохранять веселость, & еще мой долг состоит в том, чтоб следить за работой гения & оставить всякие там сочинения и «Усовершенствованные способы уженья».
Камбэй — самурай первый. Он начинает набирать остальных.
Одного самурая находит на улице. Говорит крестьянину по имени Рикити, чтобы тот пригласил его участвовать в сражении. Говорит Кацусиро, чтобы тот стоял за дверью с палкой наготове. А сам садится внутри и ждет.
Самурай проходит через дверь, хватает палку и бросает Кацусиро на пол. Камбэй рассказывает ему об условиях сделки; самурай не заинтересовался.
Камбэй находит другого самурая.
Кацусиро снова стоит за дверью с палкой. Камбэй садится и ждет.
Второй самурай подходит к двери. Сразу разгадывает трюк — стоит на улице и смеется.
Горобэй знает, что для крестьян настали тяжкие времена, но соглашается вовсе не потому. Соглашается из-за Камбэя.
Я говорю Л.: Куросава получил приз за фильм, который сиял перед этим, называется «Расёмон». Это фильм о женщине, которую изнасиловал бандит. В том фильме история рассказывается четыре раза, причем всякий раз ее рассказывает кто-то другой. А в этом фильме все гораздо сложнее, история рассказывается один раз, но ты видишь ее как бы с восьми точек зрения, а потому следует смотреть его очень внимательно, чтобы понять, где на самом деле правда.
Он отвечает: Угу. И тихонько бормочет себе под нос что-то по-японски & умудряется при этом вслух читать субтитры.
Троим самураям не надо было проходить испытание. Ситиродзи был старым другом Камбэя. Он был готов умереть за него.
Горобэй находит еще четвертого, они рубят дрова, чтобы заплатить за еду. Хэйхати неважно владеет мечом, зато поддерживает у всех хорошее настроение.
Камбэй и Кацусиро встречают двух самураев, очищающих бамбуковые палки для соревнования.
Сражение начинается. А. поднимает свою палку и замирает на месте. Б. держит свою палку у него над головой и кричит.
А. красивым плавным жестом отводит свою палку и снова замирает. Б. бросается вперед.
Тут А. резко поднимает палку и столь же резко опускает.
Б. говорит, что ничья.
А. говорит, что победил он. Будь у него в руках па-стоящий меч, он бы убил противника. И отходит в сторону.
Б. хочет сражаться настоящими мечами.
А. говорит, что это глупо, что он убьет его.