Последний самурай

Девитт Хелен

Рёмера интересовал разбор гомеровских текстов, проведенный Аристархом, который возглавлял Библиотеку вскоре после 180 г. до н. э. (неприглядная история с трагедиями случилась до него). Аристарх алкал идеального Гомера; поскольку оригинальной рукописи не существовало, беспощадности и налички было недостаточно: приходилось сравнивать копии и выявлять ошибки. Он пометил к удалению (атетезе) строки, которые счел тексту чуждыми, и первым описал в комментариях ход своих рассуждений. Никаких трудов Аристарха не сохранилось. Остались маргиналии «Илиады» — там пальцем ни в кого лично не тыкали, но, вероятно, были они выдержками из Аристарха, дошедшими до нас через третьи руки; были и другие маргиналии, где фигурировали имена.

Кое-какие из этих через третьи руки выдержек своим

блеском поразили Рёмера; очевидно, что они принадлежат Аристарху, и очевидно, что Аристарх был гений. Другие выдержки были слишком глупы для гения: очевидно, что они принадлежат кому-то другому. Когда кто-нибудь другой выдавал некую блестящую мысль, Рёмер тотчас понимал, что на самом деле это сказал Аристарх, и если ему встречались бесхозные блестящие комментарии, он тоже мигом постигал их гениальное авторство.

С абсолютной и явной очевидностью это полнейшая ахинея. Если перемешиваешь все имена, какие попадутся, так, чтобы кто-то один всегда выходил гением, значит ты не веришь источнику, который порой сообщает, что кто-то другой сказал нечто выдающееся или гений сморозил глупость, но ведь этот источник и заставляет тебя полагать гения гением. Чтобы понять, в чем проблема, достаточно на секунду задуматься, но Рёмер умудрился написать целый научный трактат, не задумавшись ни на секунду. Приняв глупость за критерий неаутентичности, он один за другим приписывал маргиналии Ксенодоту или Аристофану (нет, не тому) или списывал на искаженное цитирование Дидимом и еще саркастически + злорадно комментировал бестолковость этих недоумков.

Разобравшись, что он такое говорит, я не поверила, что он взаправду такое говорит, и прочла еще 50 страниц (со скоростью 20 мин./стр., тем самым добавив к общему времени еще 16,66 часа), и оказалось, что он говорит такое взаправду. Я уставилась на страницу. И зажмурилась.

Скажем, ты растешь в городишке, который счастлив заиметь свой первый мотель, переезжаешь из города в город, едва один мотель достроен и пора строить другой. В школе ты, естественно, не звезда, и средняя оценка твоя — «хорошо с минусом». Потом ты сдаешь тест на способность к обучению и потрясаешь всех способностью, которая выставляет среднюю оценку «хорошо с минусом» в совершенно новом свете. Учителя воспринимают результаты теста как личное оскорбление. Ты подаешь заявления в разные колледжи, те требуют рекомендаций, и учителя, доводившие тебя до отупелой немоты, в рекомендациях сетуют на твою незаинтересованность. На основании блестящих результатов теста тебя собеседуют, спрашивают, каковы твои интересы, а интересов у тебя нет. Внешкольных занятий тоже нет, потому что из всех внешкольных занятий был только клуб поклонников Донни Осмонда [8] . По причине твоей незаинтересованности все твои заявления отфутболены.

8

Донни Осмонд (Дональд Кларк Осмонд, р. 1957) — американский поп-певец, актер и радиоведущий, подростковый кумир 1970-х.

В один прекрасный день ты валяешься на кровати в номере мотеля. У твоей матери день не задался: она за стенкой 63-й раз играет на пианино «Революционный этюд» Шопена. У твоего отца день задался: к нему явился член Гидеонова общества, предложил разложить по тумбочкам Библию, и отцу выпала возможность категорически заявить, что этой макулатуры в его мотеле не будет. В верхнем ящике каждой тумбочки, объясняет он, лежит «Происхождение видов» Дарвина. День задался еще как, потому что с утра один постоялец спер не полотенце, а «Происхождение видов». Ты безучастно пялишься в телик. По телику «Янки в Оксфорде» [9] .

9

«Янки в Оксфорде» (A Yank at Oxford, 1938) — романтическая картина англо-британского режиссера Джека Конуэя с Робертом Тейлором в роли американца, получившего оксфордскую стипендию.

И

тут тебя осеняет.

Уж Оксфорд-то не попрекнет тебя тем, что не ходила в клуб поклонников Донни Осмонда. Уж Оксфорд-то не потребует безмозглого воодушевления просто в доказательство твоей способности воодушевиться хоть чем-нибудь. Уж Оксфорд-то не примет слухи за свидетельства. Уж Оксфорд-то не ткнет тебя носом в рекомендацию, ничегошеньки не зная о ее авторе.

Может, поступить туда?

Я подумала: уеду из Мотельвилля, буду жить среди разумных существ! Мне больше никогда не будет скучно!

Я не учла Рёмера. И сейчас подумала: может, во всем виноват мой немецкий?

Но Рёмер взаправду такое говорил, и я взаправду потратила на чтение 46,66 часа. Я поглядела в книгу. Поглядела в зал под куполом. Там тихонько шелестели страницы. Я подперла голову рукой.

Я потратила 46+ часов на этот образчик нелепой логики и не прочла ни слова Музиля, Рильке, Цвейга. Но стипендию мне платили не за чтение просто хороших книг; мне платили стипендию за мой вклад в багаж человеческих знаний. Я разбазарила 47 часов, а люди между тем умирают от голода + детей продают в рабство; но у меня нет разрешения на работу, я не могу просто заниматься тем, чем заниматься стоит. Если б не нужно было разрешение на работу, можно бы обойтись без стипендии, + если б я вернулась в Штаты, можно было бы обойтись без разрешения на работу, но возвращаться в Штаты я не хотела.

В «Графе Монте-Кристо» есть такой персонаж, который годами долбит каменную стену и наконец выбирается: он оказывается в другой камере. Вот такую минуту я и пережила.

Лучше бы я 47 часов потратила на йеменские диалекты.

Я постаралась взбодриться. Подумала: я в Великобритании! Можно сходить в кино, поглядеть рекламу «Карлинг блэк лейбл»! Потому что нет в мире лучше рекламы, чем британская реклама, а реклама «Карлинг блэк лейбл» — пик развития британской рекламы. Я не знала, какое мне охота посмотреть кино, но реклама будет великолепная. Тут я вдруг сообразила, что в том и беда, вот она, дьявольская гнусность этой жизни; одна минута «Карлинг блэк лейбл» против двух часов каких-нибудь «Охотников за привидениями 35», которые и смотреть-то неохота. В общем, я решила не ходить в кино, и если бы…

Кино я отменила. Решила: пойдем поищем жареных кур.

Американцу в Великобритании даны источники утешения, каких больше нигде на свете нет. Одно из замечательных свойств этой страны — множество жарено-куриных забегаловок, торгующих жареными курами из штатов, по ту сторону Атлантики жареными курами отнюдь не знаменитых. Если ты слегка опечален, загляни в «Жареных кур Теннеси», если ты в глубоком отчаянии, «Жареные куры Айовы» явят тебе свет в конце тоннеля, если жизнь бессмысленна, а смерть недоступна, проверь, может, где-нибудь на острове по рецептам, которые передавались из поколения в поколение, «Жареные куры Аляски» жарят эскимосских кур.

Я оседлала велосипед и поехала по Каули-роуд, мимо «Жареных кур Мэриленда», мимо «Джорджии», и всю дорогу размышляла, чем бы таким заняться без разрешения на работу. Наконец я спешилась у «Жареных кур Канзаса».

Вешая замок на велик, я вдруг подумала: Рильке работал секретарем у Родена.

Вот что я знала о Рильке: он был поэт; он поехал в Париж и устроился секретарем к Родену; на выставке в Большом дворце увидел работы Сезанна и потом день за днем приходил и смотрел на них часами, потому что никогда не видел ничего подобного.

Я не знала, как Рильке получил эту работу, и вольна была воображать, что он просто явился под дверь. Может, мне тоже просто явиться под дверь? Уехать в Лондон, в Париж, в Рим, явиться под дверь к художнику или скульптору, к человеку, которому разрешение на работу, скорее всего, по барабану. Я бы увидела всякое только что пришедшее в этот мир и глазела бы часами.

Расхаживая туда-сюда, я пыталась вспомнить художника, которому пригодился бы помощник.

Расхаживая туда-сюда, я подумала, что, наверное, будет проще вспомнить художника, если я уже окажусь в Лондоне, Париже или Риме.