Последний очевидец
Шрифт:
Изумрудные…
Аминь, аминь, аминь.
Еще один сон.
Мне поручили составить письмо-меморандум для одной державы. Я это сделал. И тогда ко мне пришел один наглец из какой-то «разведки». Сначала хотел письмо выкрасть, а потом отнять силой. Хотя я не боксер, но, вырвав у него письмо, которое он захватил, засунул его в карман и решил колотить его в подбородок обоими кулаками, пока он не упадет. В это время появилась Марийка, очень встревоженная. Закричала:
— Это твое письмо? Ты писал?
— Я. Я написал. Но поскольку оно написано для одной державы,
Проснулся. О какой державе я имел речь? О Советской державе. Написано оно для Советов, но не по-советски, а по-моему. Другими словами, это меморандум о том, как надо выйти из теперешнего безысходного на вид положения.
Впрочем, это даже не мои взгляды. Это безумные мечтания нео-Поприщина. В этом их сила.
Был Брест, был Нэп.
Нео-Поприщин требует нео-Брест и нео-Нэп.
Положение еще труднее, чем при Ленине. Но нео-Брест и нео-Нэп легче, чем просто Брест и просто Нэп.
Поприщин думает:
«Тогда мы отдавали свое, кровное. Теперь отдадим нами самими награбленное».
Последний чемодан снов, в буквальном смысле чемодан, наполненный зелеными ученическими тетрадками с записями снов: Василий Витальевич плохо видел, и очки не помогали, так что писать ему приходилось огромными буквами, и целой тетрадки могло не хватить порой для записи очередного видения, — так вот, этот последний чемодан Шульгин привез ко мне в Красногорск в июле 1973 года, сразу после телеграммы Андропову, — на всякий случай, от греха подальше и от «Анны Сергеевны», курировавшего его капитана КГБ, подальше.
«Сон на 26.8.72.
Где-то… может быть, в Белграде…
Как будто в подворотне, но скорей всего у витрины, я увидел Никиту Сергеевичу Хрущева, скончавшегося в прошлом году. Я его видел во сне и раньше, но те сны были невразумительны. А сегодняшний сон ясен. Не по смыслу, а потому, что он запечатлелся в моей памяти точно.
Встретившись у витрины, мы пошли с ним рядом. Он спросил:
— Скоро выборы. Вы будете выбираться?
— Нет. Зачем? Я вот просидел все пять лет, а не сказал ни слова.
— А что же вы будете делать?
— Буду писать.
— Пишите. Но помните одно. Если вы хотите, чтобы вас напечатали, то все дело в сионистах. Хвалите их, хвалите в каждой строчке — и все напечатают».
Он умер в воскресенье, на Сретенье, 15 февраля 1976 года. На девяносто девятом году… Чуть-чуть не дожив, как хотел, до ста лет… И до своей странной мечты: мирного объединения Германии.
Последний наш разговор состоялся 25 января 1976 года — за три недели до его смерти.
Мы сидели на кухне далеко за полночь, грелись газом. Говорили о книге Н. Н. Яковлева «1 августа 1914 года», что-то зачитывали.
Василий Витальевич, как всегда, внимательно слушал. Качал головой. Многие факты были как будто и для него новостью.
Потом он обхватил рукой целиком всю голову (он часто так делал, голова зябла, обычно он носил белый ночной колпак) и сказал:
— Чем больше я о ней думаю (то есть о революции), тем меньше понимаю…
Это были — для меня — последние его слова.
И
— Передайте Николаю Николаевичу (пишущему настоящие строки), что у этой книги конца нет…
Что он хотел сказать?
Годы
Воспоминания члена Государственной Думы
Вершины
Одна вершина… Тысяча бездн… Счастливый час — и сколько тоски… Потерянные годы — и удачный день… Вот мои сны в ночи. Край мертвых сумрачен и печален, И ни дуновенья с Востока! Но в этом непроглядном небе Есть одна душа! Она ждет.От автора
Si jenesse savait, si vieillesse ponsait!
(Если бы юность знала, если бы старость могла!)
В Югославии, на Дунае, был и есть городок, где живет семь тысяч сербов, хорватов и некоторое число швабов, то есть немцев. Легенда говорит, что в незапамятные времена некий колдун увел стайку детей из такого же маленького городка, находившегося неведомо где, в Германии. Колдун вошел в мрачное подземелье и шел, и шел неведомо сколько, может быть, годы. И вынырнул на поверхность земли вместе с подросшими детьми в солнечной, цветущей стране, где уже с IV века янтарный виноград отражался в водах Дуная.
Городок назывался Сремски-Карловци и славился своим вином, известным под именем венгерского. «Nullum vinum nisi ungaricum!» («Только венгерское достойно называться вином!»)
Поэт польского Возрождения Ян Кохановский писал: «Сиротеет мой погреб, когда в нем нет славного карловацкого вина».
Поэтому карловчане — великие патриоты своей маленькой родины. Я не стал сыном этого маленького уголка Вселенной, но душевно полюбил его. Впервые судьба занесла меня в Сремски-Карловци в двадцатые годы, потому что в этом городе, после ухода из Крыма, была штаб-квартира П. Н. Врангеля. Но в 1928 году барон Врангель умер, и примерно тогда же я отошел от политической жизни В тридцатые годы мы вновь приехали с женой в этот городок, где я и пробыл до 1945 года.
В октябре 1944 года пришли советские войска, освободив Сремски-Карловци от гитлеровцев и хорватских усташей. Три месяца мы прожили в постоянном общении с советскими воинами — офицерами и солдатами.
Они смотрели на нас, эмигрантов, как на музейную редкость, и, как с экспонатами, обращались соответственно, то есть осторожно. Некоторые наслаждались у нас семейным уютом, восклицая: «Четыре года без отпуска! Без семьи!»
Вообще говоря, нас не обижали. Говорили: «Нас не опасайтесь, мы вас не тронем…»