Последний Катон
Шрифт:
— По правде говоря, Оттавия, мы не знаем, почему мы здесь, — начал он. — Мы прилетели на Сицилию, чтобы проверить одну сумасшедшую идею, но скорее всего попадем в дурацкое положение.
— Не слушайте его, доктор. Профессор нашел вход в Чистилище.
— Это его не слушай, доктор. Уверяю тебя, что я очень сильно сомневаюсь, что мы найдем вход в Сиракузах, но капитан уперся и хочет убедиться во всем на месте.
— Хорошо, — со вздохом согласилась я. — Но дай мне по крайней мере убедительное объяснение. Что там, в Сиракузах?
— Святая Лючия! — воскликнул Фараг.
Я
— Святая Лючия?
Я была так близко к профессору, что чувствовала его дыхание. Я окаменела. Меня вдруг начал душить ужасный стыд. Нечеловеческим усилием я заставила себя снова смотреть на дорогу перед собой и не обнаруживать своего замешательства. Босвелл наверняка заметил, испуганно подумала я. Положение было неловкое, и его молчание становилось невыносимым. Почему он не говорит? Почему не продолжает свой рассказ?
— Почему святая Лючия? — поспешила спросить я.
— Потому что… — Фараг кашлянул и замялся. — Потому что… Потому…
Я не видела его рук, но была уверена, что они тряслись. Мне уже приходилось наблюдать это в других случаях.
— Я все объясню, доктор, — вмешался Глаузер-Рёйст. — Кто приносит Данте к дверям в Чистилище?
Я быстро припомнила.
— Правда, святая Лючия. Она переносит его из Предчистилища по воздуху, пока он спит, и оставляет на берегу моря. Но как это связано с Сицилией? — Я опять напрягла память. — Да, конечно, святая Лючия является покровительницей Сиракуз, да, но…
— Сиракузы находятся на берегу моря, — заметил профессор, который, похоже, уже пришел в себя. — Кроме того, оставив Данте на земле, святая Лючия глазами указывает Вергилию на путь, по которому они должны идти, чтобы попасть к дверям с двумя ключами.
— Ну да, но…
— Ты знала, что Лючия — покровительница зрения?
— Что за вопрос! Конечно.
— На всех картинах она изображена с глазами на блюдце.
— Она вырвала их себе во время мучений, — уточнила я. — Ее жениху-язычнику, который донес о том, что она христианка, очень нравились ее глаза, поэтому она вырвала их, чтобы передать их ему.
— «Да хранит нам зрение святая Лючия», — процитировал Глаузер-Рёйст.
— Да, именно, это народная поговорка.
— Однако… — продолжал Фараг. — На изображениях святой покровительницы Сиракуз глаза всегда на месте и широко открыты, а на блюдце у нее запасная пара.
— Ну, не рисовать же ее с пустыми окровавленными глазницами.
— Да? Но уж никак не потому, что христианская иконопись никогда не делает упор на кровь и физическую боль.
— Ладно, но это уже другой разговор, — возразила я. — Я все еще не понимаю, к чему ты клонишь.
— Все очень просто. Смотри, согласно всем христианским мартирологам, рассказывающим о муках этой святой, Лючия никогда не вырывала себе глаза и вообще их не лишалась. На самом деле про нее пишут, что римское начальство, покорное императору Диоклетиану, попыталось изнасиловать ее и сжечь живьем, но благодаря божественному вмешательству это им не удалось, поэтому им пришлось пронзить ей горло мечом и лишить ее жизни таким образом. Это случилось 13 декабря 300 года.
— Тут слишком много домыслов, — возразила я. Мне было не по себе. Все многословные объяснения Фарага сыпались мне в голову точно песок. Я все еще не оправилась от смерти отца и брата и не имела ни малейшего желания вникать в загадочные тонкости.
— Много домыслов?.. Хорошо, тогда как тебе это: день святой Лючии празднуют в предполагаемую дату ее смерти, как я уже сказал, 13 декабря.
— Я знаю, это именины моей сестры.
— Хорошо, но, возможно, ты не знаешь, что до смещения на 10 дней, которое началось с введением григорианского календаря в 1582 году, ее день праздновали 21 декабря, в день зимнего солнцестояния, а день зимнего солнцестояния издавна считался датой, отмечавшей победу света над тьмой, потому что, начиная с него, дни становились длиннее.
Я не произнесла ни слова. Я ничего не могла понять из этой галиматьи.
— Оттавия, пожалуйста, ты же образованная женщина, — взмолился Фараг. — Используй свои знания и увидишь, что то, что я говорю, не глупости. Мы говорим о том, что Данте делает святую Лючию своей проводницей ко входу в Чистилище, но, кроме того, говорит, что, оставив его сонного на земле, она глазами указывает Вергилию на тропу, по которой им нужно идти, чтобы попасть к двери с тремя алхимическими ступенями и вооруженным мечом ангелом-хранителем. Разве это не явная подсказка?
— Не знаю, — заявила я беззаботным тоном. — А что, явная?
Фараг замолчал.
— Профессор не уверен, — проговорил Глаузер-Рёйст, нажимая на газ. — Поэтому мы все проверим.
— В мире много храмов Святой Лючии, — проворчала я. — Почему вы выбрали именно сиракузский?
— Кроме того, что это — место рождения святой и город, где она жила и приняла муки, есть некоторые дополнительные данные, заставляющие нас думать, что это именно Сиракузы, — пояснил Кремень. — Когда Данте и Вергилий встречаются с Катоном Утическим, он рекомендует Данте перед тем, как предстать перед ангелом-хранителем, омыть лицо, чтобы очиститься от всей грязи, и подпоясаться тростником, который растет вокруг островка рядом с берегом.
— Да, я помню.
— Сиракузы были основаны греками в VIII веке до нашей эры, — подхватил Фараг. — В то время они дали городу имя Ортигия.
— Ортигия?.. — переспросила я, стараясь удержаться от непроизвольного желания повернуться к нему. — Но разве Ортигия — это не остров перед Сиракузами?
— Ага! Видишь, ты сама сказала! Перед Сиракузами есть остров под названием Ортигия, на котором, кроме знаменитых папирусов, которые выращивают по сей день, растет множество тростника.
— Но сейчас Ортигия — это один из районов города. Она полностью застроена, и ее соединяет с землей большой мост.