Последний Катон
Шрифт:
От ротонды на второй уровень вёл следующий отрезок винтовой лестницы. Если уже на первом этаже света было мало, на втором едва можно было разглядеть что-то, кроме кошмарных силуэтов статуй мёртвых в натуральную величину. Недолго думая Кремень вытащил из рюкзака фонарь и зажёг его. Мы были совершенно одни, толпа японских туристов осталась наверху. В новом вестибюле два огромных, увенчанных капителями с листьями папируса и лотосами столба стояли по обе стороны фриза, на котором виднелись два сокола, сопровождающих крылатое солнце. Со стены на нас пустыми глазами смотрели две вырезанные в натуральную величину фантасмагорические
— Мы думаем, что это те, кто занимает те две ниши. — Фараг указал в глубину длинного коридора.
Похоронные залы были огромных размеров и поражали своей роскошью и необычным убранством. Слева от одной из дверей мы увидели бога Анубиса с головой шакала, а справа от неё находился бог-крокодил Себек, бог Нила, оба они были одеты в доспехи римских легионеров и держали короткие мечи, копья и щиты. Медальон с головой Медузы мы отыскали в зале, где стояли три гигантских саркофага, на боковой стороне одного из которых нашёлся посох Диониса. Вокруг этого зала вился полный ниш проход, и в каждую нишу, по словам Фарага, помещалось до трёх мумий.
— Но сейчас же их там нет, правда? — с тоской в голосе спросила я.
— Нет, Басилея. Содержимое почти всех ниш исчезло до 1900 года. Ты же знаешь, что в Европе ещё в начале XIX века прах мумии считался замечательным лекарством от всех болезней, и его продавали на вес золота.
— Значит, неверно, что, кроме главного входа, никаких других нет, — заметил Кремень.
— Других входов найти не удалось, — обиженно ответил Фараг.
— Если благодаря удачному обвалу, — Кремень не унимался, — вам удалось найти зал Каракаллы, почему бы тут не быть другим неисследованным залам?
— Здесь что-то есть! — сказала я, вглядываясь в кусочек стены. Я только что обнаружила нашу знаменитую бородатую змею.
— Что ж, теперь недостаёт только керикейона [65] Гермеса, — произнёс Фараг, подходя поближе.
— Кадуцея, да? — переспросил капитан. — Он больше напоминает мне врачей и аптеки, чем посланников.
— Потому что Асклепий, греческий бог медицины, носил похожий посох, правда, с одной змеёй. Из-за путаницы врачи приняли за свой символ посох Гермеса.
65
Кадуцей. Увенчанный двумя крыльями посох, вокруг которого обвились две змеи. Он был символом бога Гермеса, посланника богов.
— Нам придётся спуститься на третий уровень, — сказала я, направляясь к винтовой лестнице, — потому что боюсь, что здесь мы уже ничего не найдём.
— Третий уровень закрыт, Басилея. Галереи там затоплены. Ещё когда я здесь работал, последний этаж уже было трудно осмотреть.
— Тогда чего мы ждём? — заявил Кремень, следуя за мной.
Лестница, ведущая в глубины катакомб Ком Эль-Шокафы, действительно была перекрыта цепочкой, на которой висела металлическая табличка, где по-английски и по-арабски было написано, что проход запрещён, так что капитан, храбрый исследователь, далёкий от общепринятых запретов,
В какой-то момент, ещё не ступив на последнюю ступень, я ощутила, что нога погрузилась в тёплую лужу.
— Я вас предупреждал, — съехидничал Фараг.
Холл на этом этаже был намного больше, чем верхние вестибюли, и вода в нём доходила нам до пояса. Я стала подозревать, что, пожалуй, Фараг был прав.
— Знаете, что я вспомнила? — шутливо спросила я.
— Наверняка то же, что и я, — быстро ответил он. — Это как возвращение в константинопольскую цистерну?
— На самом деле нет, — ответила я. — Я подумала, что на этот раз мы не прочитали Дантовы стихи о шестом круге.
— Это вы не прочитали, — презрительно уколол Глаузер-Рёйст, — потому что я прочитал.
Мы с Казановой виновато переглянулись.
— Тогда расскажите нам что-нибудь, Каспар, чтобы мы знали, в чём тут дело.
— Испытание в шестом круге намного проще, чем в предыдущих, — начал пояснять Кремень, пока мы углублялись в галереи. Стояла жуткая вонь, и вода была такая же мутная, как в константинопольской цистерне, но, слава Богу, на этот раз её беловатый цвет был вызван присутствием известняка, а не потом сотен ног рьяных верующих. — Данте использует коническую форму горы Чистилища, чтобы постепенно сокращать размеры уступов и величину наказаний.
— Да услышит вас Господь! — с надеждой воскликнула я.
Рельефы на третьем уровне были не менее оригинальны, чем на первых двух. У александрийцев в Золотом веке не было религиозных противоречий или взаимоисключающих верований: они без проблем хоронили останки в катакомбах, вверенных под защиту Осириса и украшенных рельефами с Дионисом; эклектика в правильном понимании этого слова, которая стала основой их процветающего общества. К сожалению, всё это кончилось, когда официальной религией Византийской империи стало раннее христианство — культ, резко отвергавший все другие.
— Шестой круг тянется в двадцать второй, двадцать третьей и двадцать четвёртой песне, — продолжал свой рассказ Кремень. — Души обжор без конца кружат по уступу, на каждом конце которого стоят две яблони с кроной в форме обращённого вниз конуса.
— Это очень похоже на форму египетского папируса, — вставил Фараг.
— Вы правы, профессор. Это можно воспринять как скрытое указание на Александрию. Как бы там ни было, с этих деревьев свисает множество аппетитных плодов, которые несущие кару за чревоугодие не могут достать. Но, кроме того, на них также льётся ароматный напиток, который они не могут проглотить, поэтому они бродят по уступу с ввалившимися глазами и бледными от голода и жажды лицами.
— И Данте, как всегда, встречает множество старых знакомых и друзей, так ведь? — спросила я, и тут же в глубине зала передо мной мелькнул кадуцей. — Идём туда, — указала я. — По-моему, я что-то заметила.
— Но как же кончается испытание? — снова спросил Фараг у капитана.
— Пылающий, как огонь, ангел красного цвета, — ответил Кремень, — указывает им подъём к седьмому, последнему уступу и стирает со лба Данте отметину греха чревоугодия.
— И всё? — спросила я, борясь с водой, чтобы поскорее дойти до стены, на которой я уже ясно видела большой кадуцей Гермеса.