Последний бой
Шрифт:
Выслав вперед группы разведчиков, Гришин отдал приказ двигаться в направлении Красной слободы.
— Быстро вперед! Быстро! — подбадривал он людей, имея одно желание — опередить противника, не дать ему снова собраться с силами.
Подошел Солдатов, обняв меня, шепнул:
— Живой! Славно! Тебя разыскивают дружки из пятого — Шкутков и Терентий. А это на, держи.— Сергей сунул мне в руку трофейный пистолет в кобуре.— На память. Компас у тебя есть.
— Сегодня будем у своих,— сказал я.
— Мало ли что может случиться на переднем
Снова шли все вместе — я, Шкутков, Артем, Терентий — с 5-м батальоном. Колонна двигалась напрямик через какое-то болото, густо заросшее осокой. Часто останавливались отдыхать. Усталость валила с ног.
Полк расположился в редком кустарнике Железненского болота.
Матяш сосредоточил свой батальон где-то чуть севернее Новокрасного и Лесной. Первый раз за последние дни сварили мясо и накормили людей, в первую очередь раненых.
Комбат ушел к Гришину и долго не возвращался. Партизаны дремали под кустами, кто как пристроился.
Вернулся Матяш, собрал командиров рот и провел с нами короткое совещание. Люди снова быстро всколыхнулись и начали куда-то собираться. А Матяш, подойдя к группе раненых, сказал:
— Товарищи, друзья. Создалась очень критическая ситуация. Из разведки вернулся наш боец Роман Буяновер и сообщил, что выход к реке Проне крепко заперт. Засада. Нас ожидают танки противника, артиллерия, в траншеях засела пехота. С полком соединился один батальон Красной Армии. Понес потери и отрезан.
Далее комбат сказал, что противник снимает с флангов и подтягивает из резерва крупные части. Несколько тысяч партизан и жителей очутились в исключительно тяжелом положении.
9
Гришин приказал рассредоточить полк побатальонно и разными путями уходить за Днепр.
— Тяжелораненых мы надежно спрячем в лесу и оставим охрану. Вам, ребята, раз вы можете немного идти, хочу дать один совет...— Матяш присел на сваленное дерево, попросил и нас сесть с ним рядом. Положив пистолетную кобуру на колени, продолжал:
— В этом нашем положении мы вынуждены будем маневрировать, совершать быстрые переходы, а где-то, возможно, придется принять бой. Трудно вам будет, хлопцы. Мы вас не бросим. Об этом и думать не надо. Но надо и о нас подумать. Скажем, я пойду с первой ротой. Не могут более ста душ хромать вместе с нами. Я бы на вашем месте сегодня же ночью перешел Проню и к утру был у своих. Расскажите там, каково нам тут приходится, особенно раненым. На Проне теперь мелководье, пройдете в любом месте, ну, может быть, где-то немножко помокнете в холодной воде, не без этого. С вами опытный командир-разведчик, сумеете принять нужное решение. Как вы полагаете, товарищ старший лейтенант? — обращаясь ко мне, спросил Матяш.
Что я мог ему ответить? Рота — это подвижная боевая единица. Не может она, на самом деле, «хромать» вместе с нами. Я одобрил его решение, но попросил, чтобы сказали свое слово мои товарищи.
— Пойдем через
— Ты не обижайся, Шкутков. Сам понимаешь, какая обстановка...— проговорил Матяш, с грустью поглядывая на Мишкино осунувшееся лицо.
— Я все, товарищ комбат, понимаю. Вы командир, должны наперед думать. Когда я был председателем сельского Совета, тоже о людях думал; когда у вас отделением командовал — опять же... Сейчас я с костылем, за вами не поспеешь. Теперь можно и без Мишки Шкуткова с фрицами справиться... Ладно. Ступайте и не рвите мое сердце...— Шкутков круто повернулся на костыле и заковылял в кусты. Матяш вскочил и пошел за ним.
— Мы как спутанные кони, что и говорить,— сказал Артем.
Я их встретил с Терентием на болоте. Опираясь на палки, они шли в обнимку и очень обрадовались, когда увидели меня сидящего на кочке, пытавшегося как-то починить раздрызганный сапог. С тех пор и не расставались.
Особенно трудно пришлось Терентию. Он был ранен в голень. К тому же страдал еще язвой желудка. В госпитале ему давали иногда молоко и болеутоляющие средства. После нашего похода за Сож все переменилось. Я видел, как Терентий сидел в щели согнувшись, корчился от боли. Как он жил эти пятнадцать дней?
Пока Матяш разговаривал со Шкутковым, партизан принес большой кусок сырого мяса, отдавая его нам, сказал:
— Мы вам оставляем котелки. Сварите потом. А на поле сколько угодно картошки. Всего вам доброго, друзья.— Партизан помахал нам рукой и ушел.
Подошел Матяш, и мы простились. Печальным было наше прощание. Но я не был в обиде на комбата... Совет его мы приняли и решили попытать счастья — перейти линию фронта.
— Ну что же, старший лейтенант, командуй. На тебя вся надежда. Правда, Коля? — обращаясь к молодому парнишке, раненному в первый же день блокады, проговорил Шкутков.
— А чего же неправильно. Нас теперь пять душ,— ответил Коля, перебрасывая тяжелую немецкую винтовку с одного плеча на другое. Артем и Терентий тоже были с винтовками, и даже патронами запаслись во время прорыва. Миша Шкутков был вооружен ножевым штыком. Я отвел свое хромоногое войско в относительно безопасное место, и мы расположились в кустах, неподалеку от заброшенного сарая. Выставив наблюдателя, переварили в котелках все мясо, часть съели, остальное поделили на равные доли.
Обсудив наше горькое положение, решили провести обстоятельную разведку. Хорошо отдохнув перед вечером, маскируясь в балке, двинулись к Проне. Конец балки упирался в прибрежный бор, где вперемежку с елями и соснами росли кряжистые дубы, которыми я любовался, когда в августе проезжал тут на веселой кобыле Пчелке. Теперь над лесом стелился дым, доносился стук топоров. С какой-то обреченной безмятежностью женщины склонялись над дымящимися котлами, над сырой одежонкой, что-то мыли, полоскали.