Последний бебрик
Шрифт:
— «Римские каникулы» по телевизору, — объяснила жена.
— Галя, — волнуясь, тихо вымолвил Май, и она наклонилась к нему с испуганной готовностью. — Галя, я знаю, что ты сдаешь кровь… за деньги!
От неожиданности она отпрянула и заговорила, неумело стараясь заморочить Маю голову, сбить с толку, обмануть:
— Какая глупость, Семен! Ну надо же… Откуда сплетни берутся?!. Ты лучше послушай, как мы приехали! Идем с Тусей по лестнице, а у нас дверь настежь! Зои нет, вещей ее нет. Видно, разминулись, она в Канев, мы из Канева. Ну, во-от… А ты в комнате, на кровати, в глупейшем
— Галя, ты сдаешь кровь, — угрюмо перебил Май.
Она, не обращая внимания, продолжила виновато и неумело плести свой монолог:
— …Сначала я решила, что ты пьяный, и это меня сразило. Потом вижу, трезвый. Просто без сознания. Семен, как ты меня напугал! Слава Богу, обошлось! А откуда у тебя этот костюм? Ты что, на маскараде был? И бандура!.. Какой ты смешной! — Галя запнулась и печально поведала: — Соседка-то наша умерла. Жалко. Квартира ее опечатана.
— Знаю, — кивнул Май и простонал, дернув одеяло на груди: — Ты, оказывается, кровь сдаешь!.. Подлый я, о-ох, подлый… Трусливый и подлый…
— А Туся танцевать научилась! — прервала Галя и крикнула: — Туся, иди к нам!
Влетела шаровая молния — Туся: растрепанная, в руках коробка конфет, тех самых, с «Благовещением» на крышке. Залезла на кровать, положила коробку на грудь Мая, спросила хитрым, вежливым голосом:
— Можно попробовать? Вкусные!
Ясно было, что попробовала уже, и не одну. Май промычал в ответ что-то сдавленно-нежное как всегда и погладил шершавую косичку. Туся открыла коробку. Сверкнули крылья ангела, просиял его чудный лик. Май вдруг отстранил маленькую руку с поднесенной конфетой и сказал Гале твердо:
— Я запрещаю тебе сдавать кровь.
Туся взглянула непонимающе на него, на мать.
— Что же ты, Туся, здесь сидишь? По телевизору Одри Хепберн показывают! — быстро сказала Галя.
Туся унеслась, прихватив коробку.
— Семен, ну зачем волноваться из-за пустяков? — испуганно сказала Галя. — Сдавать кровь совсем не больно, а даже полезно.
Она сидела на краешке кровати, смирно сложив на коленях длинные руки и глядя в окно сливовыми глазами, — будто боялась посмотреть в лицо Мая.
— Подумаешь, кровь! Это не худшее, что я в своей жизни делала. У меня на совести такое есть!.. Давно сознаться хотела. Я, Семен, два года назад полкило колбасы в универсаме своровала!.. Чуть удар не хватил со страху, когда мимо кассы шла…
— А я? Я где тогда был?! — растерянно спросил Май.
— Ты тогда болел, дома лежал, в себя приходил после того, как тебя, пьяного, из-под трамвая какие-то люди спасли. Помнишь?
Май только замычал, закрыв локтем лицо.
— Прости меня, Семен, воровку такую! — взмолилась Галя без надежды на то, что будет прощена. — Я ведь себя утешала: мол, для Туси ворую и для тебя, больного! Но это — ложь, потому что мне самой хотелось этой колбасы чертовой, до слез хотелось! Я ее съела почти всю, в скверике за кинотеатром «Слава»!.. А вам с Тусей только по кусочку досталось… Прости меня, Семен!
— Не надо! — жалко пролепетал Май. — Это я… я во всем виноват! Во всем! И ведь я же всегда хотел заработать и делал все, что умел, а ничего
— Что ты! Что ты! — Галя сильно, ласково сжала его руку — остановила, чтоб Май не терзался, не доставлял себе душевной боли; ее и так было довольно в его жизни. — Главное, Семен, ты дома, жив, здоров! А денег у меня тоже не осталось. Ну, не беда, завтра у кого-нибудь займу! Все это — пустяки! — Она наклонилась и спросила с любопытством: — А откуда ты про кровь знаешь?
— Знаю… — Май помолчал, крутя прядь волос за ухом, и не выдержал, признался: — Галя, ты можешь смеяться надо мной, даже хохотать, как над сумасшедшим, но я убежден, что фра Анджелико писал своих ангелов с натуры. Понимаешь? Ангелы — существуют!
— Конечно, Семен, — просто сказала Галя, расправляя складки на пододеяльнике.
Май даже обиделся, что она не усомнилась в его словах, и сказал горячо:
— Галя, я познакомился с ангелом!
— Я тоже, — сказала она и, словно стыдясь, добавила быстро, тихо: — Мой ангел — это ты.
Май не успел пошутить — Галя наклонилась и поцеловала его слабую, по-детски гладкую руку. Душа Мая смутилась от изумления и стыдного счастья. Превозмогая слезы, он нелепо спросил:
— А… какой сегодня день?
— Воскресенье уже, — сказала Галя и неслышно вышла, закрыв дверь.
Жемчужное небо измерцалось; прозрачные белые звезды выступили на нем. Город — со всеми его ангелами и химерами — полетел в обманчивую, короткую ночь. Когда же часы ночные сомкнулись с утренними, то сомкнулись на миг — самым непредвиденным, удивительным образом — и надземные города, вечно странствующие в космосе. Маю посчастливилось увидеть то благословенное место мироздания, где перетекали друг в друга небесный Киев и небесный Петербург — перетекали с тою же праздничной, совершенной легкостью, с какой нарисованный кузнец Вакула летел над рекой Фонтанкой, Шереметьевским дворцом и каретой господина Гофмана, Эрнста Теодора Амадея.
Голубиная свара разбудила Мая. Птицы, голгоча, толклись за окном. Каждое утро они слетались на балкон к Маю. «Как ангелы в келью фра Анджелико», — подумал он и сел на кровати. По жемчужному небу тянулись размытые лазоревые полосы. Ночью пролился дождь, и зябкий воздух щекотал голую спину Мая. Было восемь часов утра; в доме стояла воскресная сонная тишь. Май поднялся, пошел в ванную на слабых, «кисельных», ногах. Там, увидев себя в зеркале, он поначалу удивился: в волосах — на висках и надо лбом — застряли белые маленькие перышки. Не из подушки ли? Увы, то были не перья, а седина, первая седина Мая.
Неприязненно рассматривал он свое лицо: серая кожа, тухлый взгляд, усы, как дохлые пиявки… Безумное, несчастное лицо бебрика, последнего оставшегося в живых. Зачем-то бебрика спасло чудо, и он, поникший духом, стоял теперь среди руин разрушенного бебрийского царства… «Кстати, о руинах», — подумал Май, вспомнив совет Анаэля — восстановить разрушенное хозяйство. Что подразумевал Анаэль? Быт? Май почувствовал деятельное возбуждение. Но прежде чем восстанавливать хозяйство, надо было понять, каков масштаб разрушений, наметить приоритетные цели.