Последний бебрик
Шрифт:
Это было третье, последнее обличье Ханны-воительницы: рыцарские доспехи пурпурного цвета; рука в жесткой перчатке — на рукояти лежащего рядом иззубренного черного меча; решетчатое забрало шлема поднято. Непреклонная гордыня торжествовала на костяном, вне пола и возраста, лице. Вой плакальщиков стал тих. Из ниоткуда вышла рука в стальной, с шипами, перчатке, опустила забрало на шлеме Ханны, исчезла. Тело стало погружаться в песок и скоро провалилось совсем. Демонский вой угас. Мгновенный ветер взвихрил песок и разметал его заново, скрыв следы гибели ведьмы.
Ворона шевельнулась в онемевших руках Мая, вырвалась, впорхнула
Май, покачиваясь, поднялся с пола и обморочной походкой приблизился к ангелу, стоявшему на пороге комнаты. За его спиной копошились под вешалкой Тит и охранники. Все трое были близки к помешательству.
— Надо бы прибраться, господа, — вежливо призвал Анаэль, полуобернувшись.
Увидев лицо ангела, троица нечленораздельно заголосила. Анаэль отвернулся, махнул рукой. Дверь открылась. Тит, икая и спотыкаясь, вышел вон; за ним просеменил Рахим, ссутулившись по-крысиному; за ним прошлепал рыжий в гавайской рубашке, держась за живот и утробно стеная. Не успел он перешагнуть порог, как дверь яростно ударила его, придав телу нужную скорость, и вновь захлопнулась. Май переступил с ноги на ногу — хрустнули осколки фарфора и стекол. Анаэль деловито обошел своей невещественной походкой комнату, оценивая ущерб, остановился у покосившейся картины — с господином Гофманом, аккуратно поправил ее.
Подавленный Май не знал, что сказать. Он представлял себя вещью, которую Анаэль должен непременно забрать с собой. Странно-сладостное предвкушение этого успокаивало Мая: он мечтал лежать на ладони у могущественного существа, прятаться в кармане его черного пальто, похожего на шинель морского офицера, — пусть даже в дырявом кармане…
— Взгляните на небо. Будет хороший день, — сказал Анаэль, водя пальцем по зеркальной раме картины.
Май покорно повернулся к окну. Золотого дыма за ним как не бывало. Благостно переливалась под солнцем молодая листва; черные ласточки чиркали по ясному небу с китайским изяществом. Ничего не напоминало о буре.
— Да… погода, в общем, хорошая, — произнес Май голосом простуженного карлика.
Он отвернулся от окна и увидел комнату покойной соседки такой, какой она была до вторжения незваных гостей: уютной, убранной. Все, что было разгромлено и сломано, стояло целехонько: стулья бидермайер, вазы, люстра, дверцы шкафа, подушки на кровати. Там, где только что пылал геенский огонь и где погибла Ханна, лежал вытертый старый ковер со сказочным цветочным орнаментом. Май невольно наклонился, потрогал ворс.
— Простите меня, Семен Исаакович, за то, что вам столько пришлось пережить, — печально сказал Анаэль, поворачиваясь.
— Вы… просите прощения — у меня?! — изумленно всхлипнул Май, прижав ладони к груди.
— Конечно, —
— Из-за меня?! — пролепетал Май — Но что я такое, чтобы… все это случилось?
— Человек, — просто сказал Анаэль.
— Человек… разве этого достаточно, чтобы… пустыня, камни, меч?..
— Вполне достаточно, чтобы вас опекали и даже, как видите, спасали. И такое случается.
— А что же вы раньше, в прежней жизни, не спасали меня? — тихо, с горечью спросил Май.
— Это поклеп, Семен Исаакович, — строго, но весело возразил Анаэль. — Вас неоднократно спасали, иначе привычка засыпать в пьяном виде на трамвайных рельсах, а именно недалеко от станции метро «Купчино», на пути следования трамвая номер двадцать пять, давно превратила бы вас в небольшой мешок переломанных костей.
Май облился стыдом, помолчал и, нелепо скособочившись, прошептал:
— Как же мне теперь жить… после всего?
Анаэль ответил, сунув руки в карманы:
— Ну, коли уж бебрика спасло чудо, а Кадм — чудом же — обращен в бегство, причем, хочу уточнить, в погибельное для него бегство, то остается одно: разрушенное хозяйство восстанавливать. Говоря без аллегорий: у вас, Семен Исаакович, есть красивая, преданная жена, которая часто молчит — но вовсе не потому, что ей нечего сказать; которая без жалоб и нытья сносит нужду и голод; которая — втайне от вас — сдает кровь за деньги. Есть у вас и дочка — способная, умная девочка; она никогда ничего не просит ей купить — согласитесь, это героизм для ребенка. У вас есть недописанный роман — в верхнем левом ящике стола рукопись лежит.
Анаэль замолк, обошел комнату, высматривая — не осталось ли где следов разгрома, и повернулся к двери. Май встал на его пути, взмолившись безумно:
— Не уходите! Или… уходите, если так надо! Господи, что я несу?! У меня просьба: возьмите меня с собой! Ведь для вас ничего невозможного нет!.. Впрочем, что это я!.. Ведь жена с дочкой тогда одни останутся… Но может, вы все-таки возьмете меня с собой?..
— Я знаю, знаю, — вздохнул Анаэль, невесомо присев на стул. — Вы боитесь смерти, как тот герцог в синем плаще, из вашего рассказа. Герцог не понимал, что ни за какое золото не надо покупать то, что человек получает даром. Я говорю о бессмертии. «И кто, скажи мне, герцог, продаст тебе его?» В самом деле, Семен Исаакович, кто этот торговец? Кто обещает Вселенную, а вместо нее всучивает горсть глиняных черепков? Грязный обольститель умов, коварный лгун, вселенский жулик!
— Но как же… Вы говорите, человек бессмертие даром получает?.. А жало?! — с отвращением вскричал Май. — Ведь я его видел! Оно — есть!
— Было, есть и будет. До поры до времени, — тихо, твердо сказал Анаэль.
— Это правда?
— Нет, не правда. Истина! — спокойно, сурово сказал Анаэль. — Придет срок, и ты, Май, увидишь мать, отца. Вы будете одинаково юные, быстрые, легкие, но сразу узнаете друг друга, и для вас начнется новое время.
Май слушал с горьким блаженством, и ему казалось, что ненавистный скарб наследственного горя всех поколений семьи, который он тащил на себе, — отрывается, отлипает от него и проваливается в песок, забравший недавно мертвую ведьму Ханну.