Последний бебрик
Шрифт:
— Семен Исаакович, вам поручено написать роман, — вымолвила Ханна, приподнимая нежные веки. — После хронической нищеты вы имеете небывалую возможность заработать большие деньги. Вместо этого вы обрядились в нелепый костюм, натянули кошмарные сапоги, прихватили лже-инструмент и пошли развлекаться. Впервые я такого иудея встречаю — чтобы прибыльной работой манкировал! Бебрик-то вас озолотить может!
Тит, услышав знакомое слово, требовательно про-тренькал:
— Бебрик! Где бебрик? Уже есть что почитать? Кто там угнетал моего бебрика, а?
— Кадм, — буркнул Май, глядя в пол.
Попугай щелкнул
— Ну и где этот Кадм? Я тебя спрашиваю, где? — не отставал посуровевший Тит.
— Верно, там же, где и бебрик, — в прожектах нашего литератора, — саркастически уронила Ханна.
Тит повозил ложкой в чаше с галушками и зло запричитал:
— Ты что же это, а? Я думал — ты там, за письменным столом, а ты — здесь?! Да кто тебя сюда вообще привел?
Ханна бросила веер на стол и, многозначительно улыбнувшись Маю, отрезала:
— Привел тот же, кто успел в его жилище до нас побывать.
«Анаэль? Неужто он?! Неужто это правда?!» — ахнул про себя Май, догадавшись тут же, что: да, это — правда и правда — опасная для ведьмы Ханны.
— Я привел Мая! Я-с! — вклинился Мандрыгин, не понимая тайного смысла разговора, но желая выгородить друга. — Но привел исключительно с целью приобретения им новых впечатлений… К примеру, Бунин. Придет он, бывало, на одесский привоз, послоняется среди торговок, потом встанет у телеги какой-нибудь и давай в записную книжечку перлы народные заносить… Май в своем роде одарен не меньше, чем классик и, кабы не исторические парадоксы, не советская власть плюс электрификация почти всей страны, — был бы он сейчас почтенным нобелеатом. Я же, господа, являясь поклонником этого таланта, решил помочь… подвигнуть… и даже инспирировать процесс творчества!
— Бред, — мрачно сказал Май.
— Как вы извели-то себя, Семен Исаакович, лица на вас нет. Будто всю кровь из вас выпили, — посочувствовала Ханна, осторожно ощупывая взглядом Мая. — Сядьте. И друг ваш пусть сядет. В ногах правды нет.
— Верно! — повысил голос Май, вспомнив о человеке, недавно покинувшем эту ложу. — В ногах действительно правды нет!
Ресторанный хор кое-как разделался с «Муркой» и принялся за «Червону руту». Оркестр молчал. Только странная говорливая труба отзывалась на козлогласие — то выкрикивала: «Не так поете!», то взывала: «Вот как надо!», издавая чистые горние звуки, пронзавшие купол. «Скоро рассвет и конец всему», — подумал Май, глядя, как Рахим несет ему из глубины ложи стул, тот самый, на котором сидел НОГА. Мандрыгин уселся на табурет-рококо. Май остался стоять.
— Тит Юрьевич, предложите вина гостям, — велела Ханна, трепеща веером.
Тит изумился, обиженно тренькнул:
— Вина?! Так ведь… французское коллекционное, по две тысячи долларов за бутылек!
Ханна облила его ледяным взглядом. Тит сник, сокрушенно вздохнул:
— Ну, хрен с ними, пусть пьют. — Он мигнул и спросил с надеждой: — Может, лучше водки?
— Предпочитаю французское коллекционное, — твердо, злорадно объявил Мандрыгин, наливая себе из черной бутылки в кубок. — А ты, Маюха, выпьешь?
— Не пью, — сказал Май.
— Почему? — одновременно спросили Ханна и Тит.
— Нет хочу.
— А почему не садитесь? — спросила Ханна невозмутимо,
— Да вот, боюсь седалищем своим осквернить стул, на котором до меня столь выдающаяся персона сидела, — ответил Май с вызовом.
Мандрыгин свирепо взглянул на него, а Тит, погладив брюшко, сказал благоговейно:
— Тут до тебя сам Толян сидел!
Май понял важность момента; сердце говорило: «Откажись от Титовых денег! Скажи „нет“!», а рассудок твердил: «Не смей отказываться!» Все вокруг, как показалось Маю, прониклось важностью этого выбора: никто в ложе не нарушал молчания, даже попугай. Хор умолк, умолкла и труба, издав требовательный гневный звук. Май растерялся: с кем говорить? Иррациональный страх перед Ханной толкнул его к Титу — формально именно он был главарем предприятия и заказчиком романа о бебрике. Май положил бандуру на пол, оперся о плечо Мандрыгина и, мысленно сказав Титу: «Ах ты, грязный гаденыш!», вслух забухтел вот что:
— Я все думал о вашем бебрике, думал… и надумал: вам нужен другой автор… а я… у меня масса забот… редактура… могу порекомендовать вместо себя Надин Суффло… исторический боевик — конек этого автора… Прометей с орлом, который печень ему клевал… Есть еще Шерстюк, очень масштабный писатель…
«А-а-а! Не та-ак!» — вскрикнула труба. Май убрал руку с плеча друга и попятился к выходу, ожидая, что уж сейчас-то его непременно выгонят. И еще он — в позоре своем, из которого хотел, но не мог вылезти, — подумал, что его морочат какие-то друзья юности, а ведьма и ангел — это нанятые ими артисты. Смешно! Где были теперь друзья его юности? Иных уж нет, а те далече…
— Ханна, что он сейчас говорил? — недоуменно про-тренькал Тит. — Пьяный, что ли? Орла какого-то приплел, печень…
— Он от бебрика хочет отказаться, — пояснила Ханна и доверительно попросила: — Семен Исаакович, приблизьтесь.
Май понуро подошел, встал напротив, рядом с Мандрыгиным; тот как раз собирался испробовать вина, но ввиду серьезности грядущего разговора, поставил кубок на стол.
— Ты, Семен, чем недоволен-то? — спросил Тит, ковыряя ложкой в чаше с галушками. — Условия договора тебя не устраивают?
— Я и вы его не устраиваем, — горестно усмехнулась красавица.
— Ишь гусь какой.
— Па-а-звольте! — вмешался Мандрыгин, успевший отхлебнуть чудесного вина и сразу повеселевший. — Не гусь он, ваше степенство! Не гусь, а реликтовый человек, хоть в прошлом и алкоголик, как и ваш покорный слуга…
Май тряхнул его за плечо — пресек невнятный монолог и, решившись, обратился к Титу:
— Вы говорили, что завод имеете… костной муки…
Он замолк, крепче сжал плечо друга, не осмеливаясь продолжить. «Ну!» — весело поддержала невидимая труба.
— Чьи кости вы там перерабатываете? Покойников? — героически спросил Май. — Я здесь, в ресторане, услышал, что вы, с вашим Толяном, сувениры надумали изготовлять из этих костей — бюстики Достоевского, Вольтера…
«Бра-а-во-о!» — крикнула труба, но, может, Маю это лишь послышалось. Он внезапно ощутил прилив неизведанной веселой силы, пронизавшей все тело: окреп позвоночник, ушла дрожь из ног, и сердце забилось ровно, как колокол.
— Ох, дрянные языки! Все растрепали, да еще от себя прибавили, чтобы страху на людей нагнать, — посетовала Ханна.