Последний бебрик
Шрифт:
«Чистая правда», — с болью подумал Май. Мандрыгин внезапно сполз на ступеньку ниже, жадно потер руки и восторженно вскрикнул: «Э-эх!» Зал изменился; в нем постепенно гасли звуки. Между столиками сновал мусье Шарль. Он сеял тишину; его сладко-зловещая улыбка обещала публике некий чудесный сюрприз. Дамы и господа, отвлекшись от яств, поворачивались к сцене. Оркестр молчал, замерев. Дирижер застыл перед ним, мужественно подавляя свою природную подвижность. Наконец, малютка Шарль взмахнул белым платком — подал кому-то знак. За пределами зала грянули фанфары. Багряный с золотом занавес позади оркестра красиво подобрался с одной стороны,
Фанфары грянули вновь. Дирижер ожил и напустился на оркестр — начал грозить кулаками. В ответ оркестр с адской энергией и блеском заиграл гопак. Маю полегчало: все-таки голову Крестителя под такую музыку выносить постеснялись бы — даже в ресторане! Барабан мощно бабахнул и зашелся в веселой истерике. Из зеркального коридора, один за другим, борзо поперли запорожцы: кто с саблей, кто с пикой, кто с чубуком, а один даже с бутафорским окороком под мышкой. Компания молодцев — как кордебалет перед выходом прима-балерины — выстроилась по диагонали, размахивая саблями, чубуками, пиками и окороком, видимо, в знак приветствия. Гопак прервался триумфальным грохотом всех барабанов. Многие в зале, не сдерживая чувств, повскакивали с мест.
И вот: из зеркального коридора, окруженный четырьмя ражими парубками, вышел запинающейся походкой худой непричесанный брюнет в помятых брючках и неказистой домашней футболке с надписью «Gloria» на груди. Значительный камейный профиль человека показался Маю знакомым. При виде зала в брильянтовых сполохах и вооруженных людей на сцене брюнет начал тихо падать, но парубки подхватили его на руки и торжественно понесли вдоль строя запорожцев. Брюнет совсем скукожился от страха и слабо мотал головой. Узрев запорожца с окороком, несчастный вовсе ополоумел — начал вырываться, что-то кричать по-английски, еще пуще веселя этим ревущую от восторга публику.
«Но ведь это же…» — захлебнулся от изумления Май. «Дэвид Копперфилд! Фокусник!» — завыл Мандрыгин, сатанински хохоча. Май взглянул на НОГУ в ложе. НОГА все так же механически покачивалась, словно говоря: «Ну, Копперфилд, ну, Дэвид! Ну и что?» Да, это был великий мастер иллюзии, сам ставший жертвой дерзкого фокуса! Феноменальным образом Копперфилда доставили в ресторан «Звезда», похитив с утренней прогулки по калифорнийскому пляжу и ввергнув в сон на время полета над океаном. Теперь вокруг фокусника бесновались запорожцы: крутили его, вертели, хватали за руки, тянули, дергали, толкали, заставляя повторять коленца гопака. Копперфилд подчинялся насилию, думая, вероятно, что увяз в тяжком сне, и зал — не что иное, как языческое капище, а дикие грубые плясуны, особенно тот, что с окороком — жрецы кровожадного культа, желавшие принести в жертву богам великого артиста.
Гремел хохот, падали стулья, билась посуда. Неслись истошные вопли: «По-ле-тай для нас, Дави-ди-ик!» Некоторые господа обнимались от счастья, что беспомощный фокусник не может взлететь над сценой, как делал это на своих представлениях. «Чому я ни сокил! Чому ни литаю!» — насморочно визжал мусье Шарль, компенсируя собственную ничтожность издевательствами над
«Это еще что! — крикнул Мандрыгин — Здесь в прошлом квартале Брюс Уиллис гопака плясал! Характерный нюанс: очухался у себя на вилле — ни фига не помнит! Глянь, а на тумбочке счет на два миллиона долларов. Да за такие деньги я бы не то что про гопак забыл, я бы вообще добровольно впал в маразм!»
Гопак иссякал; оркестр играл прерывисто; запорожцы сбавили темп. В финале танца Копперфилд очутился-таки в воздухе: парубки высоко подбросили его беспомощное тело, поймали и унесли со сцены, чтобы незамедлительно отправить самолетом в Америку.
Шабаш миновал свой апогей, но разгоряченный зал не желал успокаиваться. На сцену прискакал табун знакомых Маю монашек. Взмокший оркестр, вняв мимическим угрозам дирижера, заиграл канкан из «Орфея в аду». Мандрыгин деловито пояснил: «Канкан по-монастырски. Блюдо дежурное, без изысков, но популярное. Вроде салата оливье. Готовься, Май, скоро наш выход». Монашки сбросили балахоны, оставшись в блескучих юбчонках и сетчатых колготках, затем взялись за руки — и давай пулять ногами влево, вправо, влево, вправо… После Копперфилда зрелище показалось Маю пресным, а трясущееся мясо монашек вызвало ассоциации с недавним окороком.
Мандрыгин, отвернувшись от сцены, быстро приводил себя в порядок: приглаживал волосы, отряхивался, затягивал кушак. Сухой «арбузный хвостик» на глазах расцветал, превращаясь в молодого, нагло-обаятельного лицедея, готового на все, чтобы вытрясти деньги из публики — петь, плясать, кувыркаться, выть волком, рычать тигром… «Ах, Господи, да что ж я тут делаю! — мысленно всполошился Май. — Ведь бежать надо!» Он тронул артиста за плечо: «Мы, как лакеи, которые подглядывают с антресолей за барскими забавами». Мандрыгин, не слушая, оттолкнул его раздраженно — он смотрел на мусье Шарля. Тот взмахнул белым платком, и Мандрыгин пошел вниз упругой, вкрадчивой походкой танцора. Май поволок за ним бандуру, чувствуя стыдливое волнение перед тем, как бросить друга и сбежать: юркнуть в витражные двери, откуда официанты выносили яства, и — поминай как звали!
Они спустились, встали около лестницы, рядом с тяжелой бархатной портьерой, скрывающей стул. Май чуть отодвинул портьеру, сел. Отсюда зал выглядел иначе; чрезмерная его яркость уже не ослепляла, зато стала видна внутренность ложи. Увы, НОГИ на месте не оказалось. Она, вернее, он скрылся за незаметной дверью в глубине ложи, сказав — что-то на прощанье оставшимся гостям. Май так и не увидел лица основателя мерзопакостного сувенирного бизнеса, но об этой неудаче он думал ровно секунду, пока не рассмотрел тех, кто остался сидеть в ложе. Это были Тит Глодов и Ханна.
Предательское любопытство погубило Мая — ведь не хотел он видеть Тита, потому что… давно подозревал его в сговоре с НОГОЙ! А теперь… «Да, теперь хреново, — презрительно заметил двойник. — Изготовитель жутких сувениров купил тебя, великого чистоплюя, за десять тысяч долларов, причем три тысячи уже дома лежат, в стиральной машине. Совет: иди ты, Исаакович, к… бебрику — и не гнушайся деньгами Тита! А то самого тебя рано или поздно на сувениры пустят».
Май вцепился в рукав артиста и заговорил с горьким страхом: