Последний бебрик
Шрифт:
— Да-а… такое даже кипятком не омолодить.
Отражение вовсе не было безобразно: человек средних лет, среднего роста, субтильного телосложения, с неухоженной курчавой темной шевелюрой, с круглыми кошачьими глазами.
— Ладно. Живы будем, не помрем, — пробурчал он любимую присказку.
Дверь наподдали.
— Иса-а-кич! Звонят тебе из издательства.
К телефону арестованного Мая подпускали крайне редко; причем он не имел права брать в руки трубку, говорить намеками, шептать, рассказывать анекдоты и петь. Случалось, Май похищал у жены телефон, запирался в ванной, включал воду и названивал приятелям, но под надзором
— А кто именно звонит? — спросил Май, предчувствуя нехорошее.
— Кто, кто. Конь в пальто! — оригинально сострила Зоя.
— Колидоров, — понял Май и засопел: — Вы, что же, не могли сказать, что меня дома нет?
— Да весь Питер знает, что ты дома взаперти сидишь, — фыркнула Зоя. — Давай к телефону. Раз из издательства звонят, значит, по делу.
Май щелкнул дверной задвижкой, высунул наружу ухо и с фальшивой радостью прокричал в поднесенную трубку:
— Слушаю тебя, Андриан!
— Семен, ты закончил редактировать «Последний грех» Шерстюка? — сумрачно спросил Колидоров.
— Да! — бодро соврал Май.
— Тогда я к тебе сейчас же посылаю курьера за рукописью, — злорадно сказал Колидоров. — Ты ее уже два месяца мурыжишь.
— Андриан, ты должен понять! — страстно вымолвил Май, не представляя, что именно должен понять издатель. — Андриан, мы же старые друзья. Помнишь семинары в Дубултах?
— Ясно, — отрезал Колидоров. — Тогда деньги верни, все пятьдесят долларов, которые я выдал твоей жене Галине авансом из жалости к бедственному положению вашего семейства, попросив взамен только одно — отредактированный роман Шерстюка.
— Деньги?! — вскричал Май, словно наступил на гвоздь босой ногой. — Ах, деньги… Спасибо тебе, Андриан! Помог ты нам в страшный момент. Я тогда завязал в очередной раз… ну, и сам понимаешь, депрессия… сон этого, как его, разума… Ты — друг! Но сейчас у меня денег нет. Жена увезла их в Канев.
Зоя, услышав про деньги, сурово напряглась.
— Требует деньги назад, — жалобно воззвал к свояченице Май.
— Гад! — грянула Зоя, как будто сразила из двустволки сразу обоих: и Колидорова, и ненавистного Мая.
— …чтоб я тебя еще пожалел! — гневно разливался Колидоров. — Деградант! Сейчас же верни деньги!
— Андриан… ну, Андриан… Андрияшечка… — начал канючить Май. — Дай еще неделю сроку… Я сделаю, Андрияшечка. Клянусь!..
— Чем? — перебил Колидоров. — Чем ты можешь поклясться, чтобы я поверил? Ты уже сто раз клялся счастьем семьи. Для тебя нет ничего святого, кроме водки. И прошу не называть меня Андрияшечкой. Нет Андрияшечки — истлел вместе с Советским Союзом!
— Клянусь могилой матери, что верну деньги, если к концу этой недели не сделаю работу, — сдавленно произнес Май.
Он отступил в комнату, показывая жестами Зое, что говорить более не в состоянии — от избытка горестного чувства. Это была правда: воспоминания о матери всегда вызывали слезы. Колидоров замолчал, прикидывая, велика ли цена клятвы Мая, но тут в разговор вмешалась Зоя:
— Товарищ Колидоров! Верь…
— …взойдет она, звезда пленительного счастья? — ядовито перебил издатель и повесил трубку.
Зоя вошла к Маю. Он сидел за столом, роясь в ящиках и бормоча: «Ну где, где, где?» В шевелюре его запуталась нитка, из дыры на футболке торчало худое поцарапанное плечо. Он был похож на мальчика. Это взбесило Зою: она была младше Мая, но найти в ней
— Хоть бы у тебя, Исакич, ценности какие имелись, чтобы продать, если жрать не черта, — ехидно заметила она.
Май не услышал: он искал роман Шерстюка, вываливая на стол папки, письма, карандаши, сломанную куклу дочки, узкий черный деревянный ящичек… Зоя встрепенулась, увидев необычную вещь.
— Эта фигня — антикварная? Сколько стоит?
— Нисколько, — сказал Май, трагически озирая разбросанные бумаги. — Это предмет религиозного культа, он мне дорог, как память. Один монах из Одессы подарил. Этот ящичек предназначен для хранения мощей.
— Чьих мощей? Твоих, что ли? — развеселилась Зоя. — Твои все сюда влезут, то-о-чно!
Май решил не отвечать, но внезапно увидел нужную папку и радостно поторопил свояченицу:
— А не пошли бы вы, Зоя, к… телевизору!
— А не пошел бы ты сам знаешь куда? — охотно поддержала Зоя.
— Избавьте меня от оскорбительной конкретизации! — перебил Май. — Я должен работать, работать и работать.
— Это не работа, — отрезала Зоя. — Ты бы лучше детективы писал. За них, говорят, больше платят. Умные люди так и делают. Взять хотя бы этого, как его, он еще сочинил, как милиционер-маньяк изжарил младенца в духовке. Называется «Товарищ подполковник». Бесподобная вещь! Я прямо чуть с ума не сошла! А у нас, в Каневе, бывали истории и покруче, только успевай записывать, если у самого мозгов нету выдумать. Представь, Исакич: утопленница родила!
— Сюжет известный, — хмыкнул Май. — Пушкин, «Русалка».
— Не Пушкин, а Христина Маразюк. Через два года, как пьяная утопла, вдруг выходит из воды на пляж, вся зеленая, и…
— …опять пьяная? — оживился Май.
— Не пьяная, а брюхатая. И говорит она людям: «А ну, геть отсюда! Рожаю!» Они потом все самоубились со страху. А она, Маразюк, на бережку, у самой воды, родила.
— Кого?!
— Ребеночка. Сам ладненький такой, зелененький, во рту зуб острый железный, на коготь похож. Маразюк оклемалась и вместе с младенцем обратно в Днепр сиганула. Мне лодочник рассказывал, он в кустах неподалеку хоронился. А через полгода у нас начались несчастные случаи на пляже. И у всех трупов жила на шее была зубом перегрызена. Младенчик-то наш, видать, в силу вошел!
— Зоя, вы живете в мире какого-то неприличного абсурда, — сказал Май сочувственно.
— А ты знаешь, где ты живешь?
— Вы даже не представляете, до какой степени я лишен иллюзий в отношении себя.
— Денег ты лишен, потому что никому твои книжки не нужны, умник! — ухмыльнулась Зоя с жалостливым презрением.
Она зашлепала вон, тряся малиновым задом. Телевизор приветствовал ее грохотом кастаньет. «Твоя правда, мерзавка», — подумал Май и перемахнул с этой мысли на другую, не менее противную — о работе. Он открыл папку, начал ворошить листы и наугад выхватывать фразы. Так Май всегда проверял качество текста и никогда не ошибался, утверждая, что это «как в живописи: талантливые фрагменты могут быть только у талантливых картин». Роман Шерстюка «Последний грех» был сляпан — без особых потуг на оригинальность — из мордобоя, секса и мелодраматических соплей; словом, fast food. Май недоумевал, зачем вообще редактировать такое, ведь пишется оно для тех, кому не важен текст, кто — подобно известному персонажу Гоголя — читает ради самого процесса чтения.