Последний барьер
Шрифт:
– Они увеличивают выносливость? – спросил я.
– Да, и очень сильно. Особенно эффективно они воздействуют на лошадей, которые «умирают» на последнем километре, а, как вы отметили, все одиннадцать лошадей принадлежат именно к этому типу. Фактически мысль о витаминах была одной из первых, но пришлось от нее отказаться. Верно, они помогают лошади выиграть, когда впрыскиваются в кровь большими дозами, а с помощью анализов их не обнаружишь – расходуются на победу. Но витамины не возбуждают лошадь, не приводят ее после заезда
С сожалением я сообщил, что из фолианта Бекетта не почерпнул ничего нового.
– Мы с полковником на это особенно и не рассчитывали, – признался он. – На прошлой неделе мы много с ним беседовали. Конечно, в свое время проводились тщательные расследования, а вдруг что-то все же ускользнуло от нашего внимания? Было бы неплохо вам переораться в конюшню, где содержалась какая-нибудь из одиннадцати лошадей, когда ей ввели допинг.
Правда, восемь были проданы и перешли к новым владельцам – тут ничего не поделаешь, – но три и по сей день находятся у тех же тренеров, и, может быть, устройся вы на работу в одну из этих конюшен, что-то удастся выяснить.
– Что ж, – согласился я, – ладно. Попробую попытать счастья у этих трех тренеров – может, кто-то меня и возьмет. Но ведь след-то уже давно остыл... и «джокер» номер двенадцать может появиться совсем в другой конюшне. Кстати, в Хейдоке на этой неделе ничего интересного не было?
– Нет. Мы взяли слюну у всех лошадей перед началом облегченного стипль-чеза, но все было нормально, фаворит пришел первым, и делать анализ проб мы не стали. Но теперь вы выяснили, что эти пять ипподромов были выбраны не случайно, и мы усилим контроль именно там. Особенно если среди участников окажется кто-то из наших одиннадцати лошадей.
– Это легко проверить по календарю скачек. Но пока ни одной из лошадей допинг дважды не давали, едва ли они изменят этому правилу.
– Кстати, – вспомнил он, когда мы стали прощаться, – ветеринары считают, что всякие стрелки, пульки и тому подобные «летающие снаряды» в наших случаях не применялись. Правда, на сто процентов они не уверены – тщательный осмотр кожи лошадей тогда не проводился. Но если появится двенадцатая лошадь, каждый сантиметр ее тела будет проверен – это я вам обещаю.
– Прекрасно.
Мы улыбнулись и разошлись в разные стороны. Он мне нравился. Богатое воображение, чувство юмора – все при нем, поэтому исключительная сила личности, свойственная самому высокому начальству, не лишала его обаяния. Да, сильный человек. Сильный духом, крепкий телом, знает, чего хочет. Такой человек, не получи он графский титул по наследству, мог бы выбиться в графы сам.
В этот вечер и на следующее утро Искрометному пришлось обойтись без обычного ведра воды. Шофер фургона, идущего в Лестер, вез с собой полный карман трудовых денег конюхов – они велели ему ставить на Искрометного, –
* * *
Я протиснулся к барьеру паддока, где показывают лошадей – поближе посмотреть на участников первого заезда. По справочникам мне были известны фамилии очень многих тренеров, однако в лицо я не знал почти никого. И сейчас, когда они в нескольких шагах от меня мирно болтали со своими жокеями, я попробовал интереса ради определить, кто из них есть кто. В первом заезде скакали лошади семи тренеров: Суэна, Кандела, Биби, Казалета, Хамбера... Хамбера? Что-то я о Хамбере такое слышал? Нет, не помню. Наверное, ерунда какая-нибудь.
Лошадь Хамбера с виду – самая неухоженная, да и конюх, что вел ее, хорош – сапоги нечищены, плащ грязный, а на лице написано – плевал я на все. Когда жокей снял пальто, оказалось, что камзол его пестрит пятнами грязи с прошлого выезда. А вот и тренер – человек, который не следит за внешним видом своих людей, не дорожит репутацией своей конюшни. Это был большой, угрюмого вида мужчина, он стоял, опираясь на толстую трость с набалдашником.
Во время заезда на трибуне рядом со мной случайно оказался конюх Хамбера.
– Ну что, шансы есть? – праздно поинтересовался я.
– Какие шансы? – Он презрительно скривил губы. – Это же кляча, каких мало. Чертова дохлятина, уже в печенках у меня сидит – столько сил на нее угробил...
Ясно. Но еще одна твоя лошадь... Та-то, наверное, лучше? – негромко произнес я, глядя, как шеренгу лошадей выравнивают для старта.
– Еще одна? – Он безрадостно засмеялся. – А еще три не хочешь? Все, я в этой душегубке наработался – баста! В конце недели отваливаю, пусть подавятся своими большими деньгами!
Я вдруг вспомнил, что слышал о Хамбере. В Бристоле в общежитии рассказывал паренек – для конюхов худшее место в стране. Их там морят голодом, гоняют почем зря, и идут туда только те, кого к другим конюшням и близко не подпустят.
– А что там за большие деньги-то? – спросил я.
– Хамбер платит не одиннадцать фунтов в неделю, как все, а шестнадцать, – объяснил он, – но за эту подачку дерет с тебя три шкуры. Нет, хорошего понемножку! Поездил он на мне – и хватит. Сматываю удочки.
Начался заезд, и мы смолкли. Лошадь Хамбера пришла к финишу последней, и конюх тут же исчез – надо ее расседлывать, будь она неладна.
Я усмехнулся, тоже пошел вниз и тут же забыл о конюхе, потому что у нижней ступеньки, ожидая кого-то, стоял подозрительного вида усатый тип. Где я его видел? Во время моей «гастроли» в баре, на танцах в Челтенхэме, вот где.
Я спокойно прошел мимо и остановился у барьера – кто там скачет в следующем заезде? – и он незаметно последовал за мной. Потом стал рядом и, не отводя глаз от лошади по ту сторону барьера, сказал: