Последнее небо

Игнатова Наталья Владимировна

«В зале» послушно притихли.

Трепло закатил глаза, приподнял романтически брови и затянул жалобно, но мелодично:

Крутится-вертится шар голубой,

Крутится-вертится над головой.

Крутится-вертится хочет упасть,

Кавалер барышню хочет…

Два четких удара по деке заменили последнее слово, каким бы оно ни было.

Крутится-вертится

шар голубой,

Наш экипаж отправляется в бой.

«Тра-та-та-та», – бортмеханик сказал.

«Тра-та-та-та», – командир отвечал.

– Штурман, – жалобно спросил Трепло сам у себя, продолжая играть – ты карты взял? И сам себе ответил:

– А как же! Две колоды!

– М-мать! Опять по пачке «Беломора» лететь.

Штурман заснул меж бутылок пустых,

Мы в облаках заблудились густых;

«Тра-та-та-та!» – командир очень злой,

«Тра-та-та-та! Полетели домой!»

Гот знал, что в армии так не бывает. Ну просто не может быть. Где-то в душе смех и легкое раздражение скалици друг на друга острые зубы Что за идиотская песенка?

Тут бортмеханик в кабину вбежал

–  Братцы Родные. Трындец нам настал!

–  Чья-то ракета за нами летит

– А, тра-та-та-та, – командир говорит.

«Тра-та-та-та», – было написано на лице Зверя. Он-то вряд ли обижается за армию. Скорее, просто пытается не рассмеяться.

А Трепло выводил с цыганским надрывом:

Прямо с небес тратахнулись в овраг,

Кто же нас сбил? Свои? Или враг?

Наша ракета и наш самолет,

И как оказалось, знакомый пилот!

На белый свет экипаж вылезал,

Каждый из них «Тра-та-та-та», – сказал

Лишь командир в этот миг промолчал.

Воздуха в легкие он набирал.

Трепло сделал торжественную паузу.

– А теперь послушаем, что сказал командир:

–  Тра-та-та-та-та-та-та-та-та-та!

–  Ты

ж не механик, а тра-та-та-та!

–  Тра-та-та-та-та-та-та, вашу мать!

–  Больше не буду я с вами летать!

Громче всех ржал Пендель. Топал ногами, хрюкал, вытирал слезы и снова смеялся:

– Знакомый пилот, блин, ну это ж надо! Знакомый! Вот шайтан!

– А чего, вполне про нас песня, – заметил, отсмеявшись, Пижон, – у нас в армии долго бардак был. Еще и не такое случалось. Слушай, Трепло, а спой Городницкого чего-нибудь!

Трепло спел.

Он спел и Городницкого, и Ланцберга, и Кима, и конечно же снова и снова Медведева, коему сам отдавал однозначное предпочтение

Потом, утомившись, отдал гитару Лонгу. Тот не силен был петь, зато играл так, что даже Зверь перестал скучать и начал слушать.

– О! – заявил Синий, трезвый и поэтому язвительный. – Лонг, тебя заметили.

– Кто? – Эжен, весь еще в музыке, повел недоуменно черными очами.

– Господин сержант.

– Кто ж знал-то, – буркнул Зверь. Глянул на Лонга. – Дело ведь не в консерватории, да?

Эжен расцвел, глаза полыхнули не хуже, чем у самого Зверя:

– Гитара, – выдохнул он по-французски, – она живет. Поет. Дышит.

– Вместе с тобой. – Это Зверь произнес негромко, словно себе самому, но Лонг услышал и быстро закивал:

– Да. Как два сердца в такт, в одном ритме. Откуда ты знаешь?

Костыль, единственный здесь, кто понимал французскую речь, поежился от любопытных взглядов со всех сторон:

– Да не пойму я их, – рявкнул он, – дурь какая-то.

И Ула впервые увидела вблизи, как Зверь меняет маски.

Он услышал Костыля. Это Лонг, музыкальная душа, когда гитару берет, – все на свете забывает. А Зверь услышал. Костыля аж подбросило, когда вперились в него ледяные черные очи.

– И не поймешь! – прошипел Зверь. – Где тебе?

Костыль не обиделся. На любого другого он вызверился бы без раздумий, а тут лишь улыбнулся виновато, и все. Ула оглянулась на Гота. Поймала его взгляд:

«Видел?» – спросила молча.

Тот кивнул едва заметно. Он видел. И может быть, понял чуть больше, чем она? Ула надеялась, что больше. Почему Костыль не обиделся? Как Зверь делает это?

А тот бесшумно поднялся из-за стола. Кивнул Лонгу. Ехидно улыбнулся Готу:

– Разрешите идти, господин майор.

– С чувством выполненного долга, – прокомментировал Дитрих. – Катись, трудоголик.

– Я знал, что счастье недолговечно, – громко вздохнул Кинг. – Он мелькнул на нашем небосклоне, как звезда…

– Падающая, – встрял Пижон.

– Зато яркая, – парировал Зверь. – Можете загадывать желания.

Он уже открывал дверь, когда Трепло вспомнил:

– А песня! Слышишь, сержант, не беги. Последняя песня. Специально для Зверя.