После ночи — утро
Шрифт:
— Нравится работа?
— Да вроде бы ничего работа, только порядку у нас в цехе маловато. Некоторые руководители только и делают, что «руками водят». А посоветуй что-нибудь дельное, так они тебя вплоть до оскорбления личности… Дескать, не суй своего носа дальше шлаковой летки. А я не виноват, что мои глаза все видят. Не только цех — весь завод, а может, и того больше.
«Так вот ты, оказывается, каков гусь, — слушая парня, думал Платон Николаевич. — Нигде ему, видишь ли, не нравится. Везде надо свой нос сунуть. А что будет, если все такими станут? Анархия. Митинговать вас больно научили за последнее время. Хозяева на готовое».
— Чему вы можете научить, интересно знать, если сами на заводе без году неделя?.. А есть такие — всю жизнь заводу отдали.
— Нашли чем хвалиться, — простодушно усмехнулся парень. — А я не собираюсь свою жизнь там оставлять. Выжимать надо из завода все до капельки. Чтобы он гудел, злился и до дрожи боялся меня. Вот так, папаша. — И, сбавляя тон, продолжал: — Как варить сталь, я, конечно, никого не учу. Сам пока не умею, а кое-что уже увидел. Могу подсказать.
— Может быть, научите нас, стариков, как жить? Неправильно мы живем, а? Вы же столько жизненных наук прошли. Как же!..
— Вы больно, папаша, обидчивый. Не знаю как величать. Выслушать не хотите.
Васенин посмотрел на парня, нахмурился. Сдерживая себя, покашлял:
— Вот уже лет двадцать называют меня Платоном Николаевичем.
Парень улыбнулся своими нагловатыми умными глазами.
— Извините, Платон Николаевич, если что не так сказал. Я ведь не хотел вас обидеть. Наоборот. Вы мне даже очень нравитесь. — И, протянув сталевару свою широченную ладонь, отрекомендовался: — Павел Касьянов. А о вас я в цехе много слышал. Помнят вас там. — Он взял Васенина за локоть, придержал его, пока тот сбавил шаг. — Вы не торопитесь?
— Торопиться мне некуда, — вздохнул Платон Николаевич. — До смерти далеко.
— Далеко, — подтвердил Касьянов, пристально из-под козырька посмотрев на своего спутника. — Так вот слушайте… В прошлом году мое рацпредложение приняли, хотя и без году неделя на заводе. Правда, до сих пор на меня кое-кто зверем смотрит. А казалось бы, за что? За то, что полезное дело сделал?
— Вы, кажется, о рацпредложении хотели рассказать?
— А я о чем?.. Так вот. Мне с печной площадки весь цех видно. И разливочный пролет, и шихтовый. Ну, между делом и наблюдаешь, кто по целым дням без работы слоняется. Ветер гоняет. Вот, значит, такой-то простоял у одного столба два часа, выкурил пять папирос и перешел к другому. Я его на карандаш. Другой под ногами у разливщиков путается. Кто совесть имеет, тот хоть руками им помогает, дублирует сигналы крановщикам, а иной мешает только. Таких у меня в блокноте больше двадцати человек насчиталось. Понятно, кое-кто из начальства попал.
Павел сошел с тротуара в сторону, потянув за собой Васенина. Мимо них молодая женщина катила коляску с ребенком. Малыш лежал на спине и усердно тянул пустышку. По его сосредоточенному розовощекому лицу мельтешили тени от веток. Парень смотрел вслед коляске до тех пор, пока она не скрылась за поворотом улицы. Серые глаза его поголубели, как озеро на солнце.
— Понимаете, — будто извиняясь, произнес он, — не могу я равнодушно смотреть на этих огольцов. Женюсь, прикажу жене народить мне целую бригаду. Чтобы все время в семье малыш пищал.
«Работа ему не нравится, — думал, глядя на него, Платон Николаевич. — Начальству никак не угодит. А поди ж ты…»
— Ну, а дальше что? — спросил он уже с интересом.
— А что дальше? — отозвался парень. — Взял
Несколько минут Касьянов шагал молча, сосредоточенно глядя себе под ноги, словно искал что-то на дороге. Пнул с тротуара оброненную кем-то картошку. Сорвал на ходу веточку акации с распустившимися желтыми цветочками.
— Много еще у нас безобразия, — прогудел он. — Обошел я как-то всю территорию завода и прикинул, сколько у нас металлолома на земле валяется. Оказывается, почти полгода можно своим работать. А из-за недостатка железа печи простаивают. И такая меня злость взяла! Ведь ходят люди, спотыкаются. Чертыхнутся — и дальше идут. Никому дела нет. Взял и в областную газету написал. Опять скоро зашевелятся…
Вдруг что-то вспомнив, Павел снова остановился:
— Эх, черт возьми. Чуть не забыл. Мне ведь надо еще в «Дорстрой» забежать. Вчера на нашей улице одна старуха в яму попала. Еле ее оттуда вытащили. Тяжеленная такая бабка. А они трубы еще весной проложили и до сих пор не засыпают.
Касьянов подал руку Васенину.
— Бывайте здоровы, Платон Николаевич. Думаю, еще свидимся. — И неожиданно вздохнул: — Эх, точки опоры у меня еще маловато. Знаний. Сдерживает это…
— Дай таким точку опоры, — улыбнулся Платон Николаевич, — они весь мир перевернут, невзирая на технику безопасности.
Шлепая сандалетами, парень зашагал по дороге. А Платон Николаевич долго еще стоял на месте. Бывает в жизни так: иногда много времени проживешь с человеком рядом, а останется он чужим и далеким. Другой же как-то сразу распахнет свою душу, станет близким и долго светлым воспоминанием будет жить в памяти.
IV
Платон Николаевич наслаждался окрошкой. Квас из холодильника был ядреный, пощипывал в горле, освежал. Отодвинув пустую тарелку, Васенин прошел в комнату. Марина сидела на диване, вязала кофту для дочери. Отсчитывая петли, она беззвучно шевелила губами, будто что-то сосала. Разноцветные шерстяные клубочки попадали с дивана и раскатились по ковру, возбуждая любопытство дремавшего под столом бухарского кота. Когда какой-нибудь клубочек начинал шевелиться, кот настороженно открывал раскосые глаза, и его хвост начинал подрагивать. Но то ли мудрый возраст, то ли лень сдерживали его. Утомившись, кот блаженно потянулся, свернулся в клубок и заснул.
— Будешь отдыхать? — спросила Марина Ивановна. — Я сейчас постель разберу.
— Не надо, — ответил Васенин. — На отдых ночи хватит.
Марина Ивановна снова беззвучно зашевелила губами. Стало слышно, как постукивают, ударяясь друг о друга, спицы в руках жены да монотонно гудит застрявшая между оконными рамами синяя муха.
Васенин вышел на улицу. Ярко светило солнце. Редкие тени облаков ползли по земле, словно желая досуха протереть дороги. Парило. Истомленные зноем люди выглядели сонными. Даже воробьи притихли. Распустив крылья и раскрыв клювы, они жались под кусты.