После нас - хоть потом
Шрифт:
Встречали жениха торжественно. Не только боярин, но и сам князюшка теплынский Столпосвят вышел ему навстречу. Холопы, подхватив гостя под смуглы ручки, возвели его по лесенкам в горенку. Шел, закатывая в предвкушении маслины глаз, да прищелкивал беспрестанно языком - до того не терпелось чернявому вновь увидать боярышню, беленькую да пригожую.
В горенке, однако, заморский гость был сильно озадачен и встревожен, узрев среди толпы разряженных холопов стоящего по левую руку от невесты рослого синеглазого красавца в расчесанных русых кудрях и щегольской однорядке, усыпанной пуговками чуть ли не до полу.
–
– Жалую вас, молодых, слугами верными: стольниками, чашниками, конюхами… Лучшего постельника, можно сказать, от сердца отрываю… Подойди, Докука.
Синеглазый красавец приблизился к боярину и махнул поясной поклон.
– Как мне служил, - грозно насупившись, продолжал Блуд Чадович, - так же служи и боярину Сергею с боярыней Забавой. Жить тебе довлеет в постельниках: стлать перины пуховые, складывать изголовьице высокое, самому же сидеть у изголовьица, играть в гуселышки яровчаты, потешать боярина с боярыней…
Заслышав столь странную речь, грек и вовсе смешался, но тут всколыхнулся и зарокотал насмешливо сам князюшка теплынский Столпосвят:
– Что приуныл, боярин?..
– обратился он к греку.
– Али сомнение какое в душеньку запало? Да ты не пужайся, не пужайся за боярыню-то свою… Докука - он из волхвов, а там, сам знаешь, все таковы, что о женском поле уж и думать забыли… А постельник и впрямь славный: как заиграет на гуселках - поневоле, а заслушаешься…
Ненароком угодивший в бояре грек осторожно выдохнул и снова заулыбался, хотя смуглая рожа его по-прежнему кривилась от недоверия.
Заходящее солнышко расстелило розовые холсты по склонам, позлатило остроконечный свод, возведенный сегодня над починенным жертвенным колодцем, тронуло голые выпуклости идолов, вновь водруженных на тесаные основания. Ниспавшее с неба обильное многодревесие нанесло греческим истуканам не меньший ущерб, нежели в свое время разящий обух неистового Докуки. Впрочем, хуже они от этого не стали…
Высокий рябой кудесник проводил довольным взором упряжку лошадей, влекущую к слободке последнюю связку тесаных бревен. Лениво опадала, розовея, над Ярилиной Дорогой поднятая за день пыль.
Вчера Соловью было сказано, что вину свою он искупил полностью, на славу поработав и лопатой, и кувалдой. Хотя, если вдуматься, в чем состояла его вина? Спустил в бадье Докуку взамен Кудыки?.. Да, но ведь именно благодаря этому его промаху обрел Завид Хотеныч верного и смышленого помощника, кстати, очень вовремя замолвившего розмыслу словечко за опального волхва… Хотя, с другой стороны, не Кудыке - так кому-нибудь другому в случай попасть. Была бы честь предложена…
Ну да не дорого начало - похвален конец. Уж на что не терпели когда-то слободские древорезы рябого кудесника Соловья, а ныне вон прослезились даже, узнав о его возвращении. Допек, допек их Докука, а с Соловьем-то оно как-то полегче вроде, попривычнее… Милостив Соловей: хотя и на работы выгнал - капище поправить, зато все тесаные бревна велел забрать в слободку и разделить по совести…
А главное, конечно: допросов не чинит и за блуд не карает. Нет, мужики, с таким волхвом чего не жить?.. Живи себе да радуйся!..
Отзвенели
Аука поднял голубенькие наивные глазки и ласково оглядел поляну. В кронах цокали белки. Ну да еще бы им не цокать! Вчера Аука отыграл-таки их у соседа. И белок, и зайцев…
Курился над избушкой сизый хмельной дымок. За винцом, правда, в последние дни никто снизу не наведывался, да оно и понятно! Сейчас под землей с этим строго - к первому пуску готовятся… А пройдет первый пуск - глядишь, все опять станет по-старому. Пейте жилы, пока живы…
А старый-то Пихто Твердятич - окреп, приосанился. Думали: продаст вскорости домишко, потратит денежку да и побредет околодворком - милостыню просить. Ан, нет! То ли колдовать на изволоке [107] лет выучился, то ли в разбой ушел, но только зажил вдруг дед припеваючи. Стряпуху нанял, мальчонку взял в прислужники, лошадку завел, санки лубяные… В санках, правда, не ездил, да и куда? Разве что на торг - с такими же дедами покалякать! Так ведь едучи в саночках не больно-то и покалякаешь…
– Да колдун он, - с хмурой уверенностью говорил Плоскыня.
– Одарить бы знахаря какого, тот бы его живо открыл! Одна, вишь, беда - одарить нечем…
– А как бы это он его открыл?
– усомнился Брусило.
– Знахарь-то…
– Да дело нехитрое… - нехотя отозвался тот.
– Сесть поутру задом наперед на лошадь, какую не жаль, выехать за околицу да и посмотреть на трубы. А нечистая-то сила как раз в это время колдунов проветривает! Висят они, сказывают, на воздухе вниз головой, ну она их и того… Как-то там проветривает…
– Вот сам бы и выехал…
– Боязно… - поежившись, признался Плоскыня.
– Невзначай оглянешься - так лошадушку под тобой на части порвет, а сам со страху ума решишься… Лучше уж знахаря упросить, им-то это не в диковину…
Алое солнышко висело уже над крышами слободки. Растащив по дворам тесаные пожалованные волхвами бревна, древорезы вновь собрались на торгу. Ждали оглашения какого-то указа. Какого, правда, никто не знал, но, должно быть, важного…
– А мне вот так думается, - со вздохом молвил Брусило, - что все-таки разбойничает…
– Кто? Твердятич? Да он и кистеня-то по ветхости своей не удержит!..
Прежде чем ответить, Брусило оглянулся опасливо.
– Будет он тебе сам кистенем махать!..
– просипел он, таимничая [108].
– Видал, берегиня за ним по пятам шастает в шубейке малиновой?.. То грамотку передаст, то денежку…
– И что?
– часто взмаргивая, спросил туповатый Плоскыня.
– А то!..
– совсем уже зловеще прошелестел Брусило.
– Берегини-то под кем ходят? Смекаешь?.. А мы все: Кощей, Кощей!.. А Кощей-то вон по слободке култыхает, на батожок для виду опирается…